Крушение Турмфальке - Сергей Дмитриевич Трифонов

Одера и Нейсе и о договоре между СССР и Польшей о признании новой советско-польской границы, о восстановлении дипломатических отношений СССР с Румынией и Финляндией; о том, что во Франции генерал Петен приговорен к смертной казни за сотрудничество с немцами; о военных трибуналах над фашистскими преступниками на Украине, в Белоруссии, Псковской, Смоленской, Новгородской и других областях СССР, о смертных приговорах карателям, гауляйтерам, высшим офицерам СС и СД, коллаборационистам…

От всей этой информации кружилась голова, было тошно и противно. Баур понимал, что абсолютно ничего не понимал в происходящем. Он привык четверть века жить в простой системе координат: хорошая техника – плохая, опасно – безопасно, выгодно – невыгодно, свой – чужой, друг – враг, белое – чёрное. Никаких оттенков, полутонов, нюансов, усреднённых позиций и тонких материй, только да или нет. Так было просто жить, служить, любить и ненавидеть. Большинство немцев существовало в этой системе координат двенадцать лет, с тридцать третьего по сорок пятый год. И ничего, завоевали Европу, пол-России, да и приличный потенциал сохранили.

Временами он был просто в отчаянии, не понимая, что делать, как себя вести, на что надеяться и чего ожидать от судьбы. Оторванный от семьи, лишённый права переписки, возможности общения с коллегами по несчастью в госпитале, читать прессу, он впадал в ярость, не ел, не общался с Мишем, с медперсоналом, часами лежал на боку, упёршись взглядом в окрашенную зелёной масляной краской стену палаты. В такие минуты обострялась боль, но именно она была его союзником, отвлекая от самых мрачных мыслей и желаний, а такие всё чаще навещали его, и он умудрился даже спрятать в складки старого матраца половинку лезвия безопасной бритвы и ржавый гвоздь, валявшийся под кроватью на расстоянии протянутой руки.

Но НКВД не дремал. Однажды ночью в госпитале провели крупный шмон, то есть обыск всех больных заключённых, и у Баура без особого труда нашли запрещённые колюще-режущие предметы. Майор Тюшкин с видом строгого учителя внушал Бауру, словно нашкодившему балбесу:

– Нехорошо, генерал, нарушать законы. Советская власть вас лечит, кормит, заботится о вас. А вы что? Похулиганить решили? Нехорошо. Должен предупредить – в случае повторения будут приняты строгие меры.

Баур был убеждён: сдал его Миш. Зародившееся к денщику недоверие постепенно перерастало в тщательно скрываемую неприязнь, и Миш ощущал изменившееся к нему отношение. Баур регулярно его подначивал, придирался. Вот и сейчас Баур не стерпел вида денщика с его прилизанными волосами, откормленной рожей и вечным запахом лука.

– Миш, а ведь это вы указали конвойным, где я прятал лезвие и гвоздь. Они даже искать не стали, просто сунули руки в заранее известные места.

– И не стыдно вам, господин группенфюрер, поклёп на меня возводить? – загундел Миш притворно-обиженным тоном. – Стараешься для вас, стараешься, а доброго слова не услышишь. Как вы только могли подумать так обо мне?

– Хватит врать, Миш. Кроме вас некому было. Ведь вы один здесь денщик. Я понимаю, всем хочется побыстрее от плена улизнуть, но своих предавать – последнее дело.

Разобиженный Миш собрал кипу принесённых советских газет, которые был намерен читать Бауру и, демонстративно уходя, бросил в сердцах:

– Зря вы так обо мне, господин группенфюрер.

Только он ушёл, дверь по-хозяйски, рывком, отворили, и в палате вновь оказался улыбающийся майор НКВД Тюшкин, а с ним некий господин в немецкой генеральской форме, но без погон.

– Вот, генерал, принимайте вашего земляка. Любите и жалуйте, генерал-лейтенант Мюллер собственной персоной.

Баур не сразу признал в этом человеке Винценца Мюллера[24], ставшего, как и фельдмаршал Паулюс, символом предательства. Мюллер командовал 4-й немецкой армией, в сорок четвёртом полностью разгромленной под Минском. Сам Мюллер попал в плен. С первых же дней в качестве военнопленного присоединился к работе Союза Германских офицеров, занимался антифашистской пропагандой, писал листовки, которые с советских самолётов сбрасывали над позициями германских войск.

Фюрер, узнав о его добровольном пленении, приказал Кальтенбруннеру любыми способами вызволить того из советского плена, доставить живым в Берлин и публично повесить перед Бранденбургскими воротами в назидание другим командующим армиями вермахта.

Мюллер присел на пустую койку. От него исходил запах дешёвого, возможно советского, одеколона. Долгим холодным взглядом он изучал Баура.

– Здравствуй, Ганс. Как ты себя чувствуешь? Нужна ли какая помощь?

Баур не понимал, что произошло у него где-то там, под ложечкой. Что-то стало щекотать и чесаться, и ему вдруг захотелось рассмеяться, ну просто заржать, словно изголодавшему мерину. Он обеими ладонями обхватил лицо и еле себя сдержал.

– Здравствуйте, генерал Мюллер, – он не стал переходить на интимный тон общения, – я в порядке, лечат и кормят хорошо, помощь не нужна. Не требуются также ваши усилия уговорить меня на сотрудничество с русскими. Я, Мюллер, присягу давал фюреру, не снимал её с себя, и другую давать не намерен. Честь имею кланяться.

Мюллер, не выражая никаких эмоций, поднялся и просто, без сожаления попрощался:

– Ну, будь здоров. Понадобится помощь, зови.

Майор НКВД Тюшкин был явно разочарован.

19

На подмосковном аэродроме Савельеву вручили пакет с приказом прибыть в Генеральный штаб на совещание к десяти часам, затем в тринадцать часов быть на совещании в Наркомате авиационной промышленности, а к восемнадцати – в главк на Лубянку, к генералу Барышникову. У здания пункта управления полётами аэродрома Савельева и еще нескольких начальников оперативных групп, прибывших из Германии, ждал армейский автобус.

Савельев давно не ездил вот так свободно и неторопливо, с интересом разглядывая бежавшие мимо окон домики, сады, рощи. Середина августа в Подмосковье – ещё полнокровное лето с богатой зеленью; желтела лишь нескошенная трава по обочинам. Часто попадались женщины с детьми, несущие большие пустые корзины или лукошки, явно шли по грибы и по ягоды.

«Интересно, – подумал Савельев, – Лена уже проснулась? Наверное, да, она жаворонок. Как она меня встретит? Ведь она и не знает о моём приезде. Хотя лётчики ящики с продуктами домой привезут и, конечно, проболтаются».

Въехав в Москву, офицеры стали переговариваться. Многих интересовало, отчего главк проводит совещание в старом здании Генштаба, что в Колымажском переулке. В результате непродолжительной дискуссии пришли к единому мнению: начальство решило ознакомить застрявших в Германии и оторвавшихся от свежих новостей контрразведчиков с положением на Забайкальском, 1-м и 2-м Дальневосточных фронтах. И не ошиблись.

В просторном помещении, где разместилось полсотни генералов и старших офицеров Главного управления контрразведки Смерш Наркомата обороны СССР, погасили свет и показали свежую фронтовую хронику, только доставленную в Москву. Затем молодой полковник-генштабист кратко и толково доложил о наступлении всех трёх фронтов под общим