Крушение Турмфальке - Сергей Дмитриевич Трифонов

Баур с волнением читал ровные строчки протокола, выполненные умелой рукой и без одной ошибки:

«Следователь: Военнопленный Линге, вы уверены в том, что ночью двадцать девятого апреля нынешнего года на бракосочетании с некой Евой Браун, и в час ночи тридцатого апреля, за два с половиной часа до гибели, в беседе с вами было одно и то же лицо – Гитлер?

Военнопленный Линге: Мне так думалось. Но полностью уверенным быть не могу, так как ночью тридцатого апреля со мной говорил, как мне показалось, не фюрер, а согбенный старик с трясущимися руками, глаза которого были глазами безумца».

Показания Гюнше были однотипными. Баур понимал, каким способом следователи достигали этой гладкой однотипности. «Интересно, – думал он, – будут ли русские бить меня, инвалида? Если будут, то когда, уже скоро, или дадут оправиться после операции?» Он вернул листки Тюшкину.

– Мне нечего добавить к сказанному мною. Линге и Гюнше плохо знали фюрера. Я же его знал больше двадцати лет. Это был фюрер.

Майор Тюшкин с постной миной встал с кровати, заложив руки за спину и опустив голову, стал медленно мерить шагами палату.

– Группенфюрер Раттенхубер тоже не уверен в аутентичности лиц.

– Ничего не могу сказать за или против слов Раттенхубера. Видимо, у него свой взгляд на истину.

– Баур, я не понимаю вас. Мне иногда кажется, вы просто издеваетесь над нами. Все допрошенные, имевшие контакты с Гитлером 29–30 апреля, сомневаются, один Баур не сомневается, – майор вытер платком вспотевшие лоб и шею, но мундир расстёгивать не стал. – Мы, конечно, уважаем твёрдость ваших убеждений, но всё-таки нужно понимать, вы – участник исторических событий, и на вас лежит особая ответственность за их последствия. Надо же быть хоть чуть-чуть политиком, а не заскорузлым солдафоном!

– Иными словами, господин майор, вы предлагаете мне чуть-чуть, ну, скажем так, слукавить? В интересах большой, так сказать, политики. Верно я понял вас?

– Верно, генерал, верно, – Тюшкин оживился в надежде на позитивный исход допроса. – И если вы, наконец, поняли это, уверяю, мы не останемся в долгу. Вы немедленно будете доставлены в лучшую столичную клинику, получите первоклассное медицинское обслуживание и питание, вам разрешат почтовое сообщение с родными и доставку посылок от них через Красный Крест. И, наконец, мы добьёмся включения вас в первый список на освобождение из плена.

Наступила долгая пауза. Баур отвернулся к стене. Ни одному слову русского майора он не верил. Как не верил и в добровольные признания Раттенхубера, Линге, Гюнше. Он уже давно догадывался, что у русских там, наверху, в Москве, идут межведомственные дрязги. Без них, как он убедился за свою долгую службу, не обходится ни одно государство. На его глазах разгорались подковёрные битвы между вермахтом и люфтваффе, люфтваффе и Кригсмарин[23], абвером и РСХА, а внутри РСХА между разведкой и гестапо. Из общения с представителями советской военной контрразведки он вынес, что трупы Гитлера, Браун, семьи Геббельса нашли сотрудники военной контрразведки. Они же захватили то, что осталось от рейхсканцелярии, и тех, кого там, в фюрербункере, обнаружили. Затем, в первые недели после падения Берлина, они же арестовали сотни генералов и высших офицеров вермахта и СС, не успевших покинуть разрушенную столицу, и оперативно провели следствие по опознанию трупа Гитлера. Но что-то у русских вождей не заладилось. Кто-то, видимо, не угодил Сталину, и следствие передали политической полиции – НКВД. А может быть, и не передали, а поручили вести параллельно с военной контрразведкой? По разным признакам, оттенкам, нюансам Баур ощущал на данный момент лидерство НКВД. Он понимал также и то, что судьба его в руках этого ведомства, которому были подчинены все лагеря военнопленных и интернированных. Да, он мог плюнуть на всё и дать русским нужные им показания. Мог бы даже признать побег Гитлера в Аргентину, Чили, на Соломоновы острова, в Тибет, или, скажем, в Антарктиду, о которой мечтал Гиммлер. Возможно, русские даже чем-то ослабили бы для него лагерный режим, разрешили бы переписку. Ему вдруг вспомнились фельдмаршал Паулюс, генералы Винценц Мюллер, Рудольф Бамлер и некоторые другие, после пленения согласившиеся сотрудничать с Советами и даже вступившие в какую-то там антифашистскую организацию. «Какой кошмар! Позор какой! Как людям потом в глаза смотреть? Как жить дальше с проданной душой?»

– Вынужден огорчить вас, господин майор. В силу своего характера и искреннего желания помочь властям СССР установить истину, вновь уверяю следствие в том, что тридцатого апреля нынешнего года в фюрербункере покончил собой именно Адольф Гитлер, рейхсканцлер и президент рейха, фюрер НСДАП и немецкого народа, верховный главнокомандующий вооруженными силами рейха.

17

Сразу после капитуляции немецкой армии союзники направили в Германию значительные силы контрразведки, разведки и инженеров для поиска и изучения новейшей и перспективной трофейной военной техники. Особое внимание ими было уделено ракетному вооружению и реактивной авиации. Американцы вывезли в США практически всех инженеров-конструкторов ракеты А-4/ФАУ-2 во главе с Вернером фон Брауном, а также значительное число готовых ракет и их агрегатов и почти весь технический архив Пенемюнде. Что-то перепало британцам.

Во второй половине 1945 г. в Германию были направлены советские инженеры В. П. Бармин, В. П. Глушхо, А. М. Исаев, С. П. Королёв, Н. А. Пилюгин, М. С. Рязанский, впоследствии ставшие главными конструкторами Конструкторских бюро в области ракетной техники. Совместно с оперативниками военной контрразведки Смерш, разведчиками и другими специалистами они организовали поиск немецких специалистов, научно-технической документации и оставшуюся после «набегов» американцев ракетную технику. Всех немецких специалистов собрали в посёлке Городомля на небольшом одноимённом острове в озере Селигер, где они в достаточно комфортных условиях работали над первыми образцами советских боевых ракет вплоть до середины пятидесятых годов.

Нечто подобное происходило и с немецкими специалистами в области реактивной авиации. Но со своими проблемами и особенностями. Так, например, в советской оккупационной зоне, в Адлерсхофе близ Берлина, оказался Германский научно-исследовательский авиационный институт – DVL, аналог отечественного ЦАГИ. В январе 1945 года в нем работало 2128 человек, в том числе 13 профессоров, 125 докторов-инженеров, 456 инженеров и 195 техников, конструкторов и чертежников. Институт исследовал и разрабатывал проблемные вопросы авиации, занимался совершенствованием действовавших образцов самолетов, авиационных двигателей, приборов и оборудования, проведением испытаний.

Оперативники советской военной контрразведки быстро обнаружили и допросили директора DVL профессора Бока и еще более 50 сотрудников, сообщивших о местонахождении некоторых документов. Многие научные отчёты перед падением Берлина замуровали в стенах бомбоубежища института. Все они были оттуда изъяты и отправлены для изучения в ЦАГИ.