Крушение Турмфальке - Сергей Дмитриевич Трифонов

– Так точно, товарищ нарком, – доложил Савельев, абсолютно не ведая о находках, найденных, видимо, вчера вечером или ночью, – всё верно.

– Молодцы! Я попрошу товарищей Кузнецова и Барышникова представить мне на этой неделе список отличившихся офицеров и солдат Смерша, а также штатских инженеров из состава оперативных групп, участвовавших в поисковых работах.

«Господи, – думал Савельев, – откуда у Шахурина эти данные? Кто без его ведома доложил? Что будет, если всё окажется блефом?»

20

На утреннюю перевязку Баур явился самостоятельно, без помощи санитаров. Перед этим он минут десять ходил по коридору госпиталя, приноравливаясь к костылям. Культя болела, но было терпимо.

– Доброе утро, господин группенфюрер, – произнёс Миш что-то не очень весёлым голосом, и даже съязвил, кивнув на костыли, – вижу, осваиваете новую технику?

Баур не ответил. Он, возвращаясь с перевязки, узнал, что в Германию отправляют, освободив из плена, группу тяжелораненых и прооперированных немецких солдат, лежавших прямо в коридоре госпиталя. С одним из них он успел поговорить и спросил, сможет ли тот взять на себя ответственность доставить в Германию письма к родным. Солдат согласился. И сейчас Баур, не обращая внимания на Миша, повернулся к нему спиной и быстро писал на блокнотных листах письма матери и жене Марии. Как ни пытался Миш заглянуть через плечо Баура и выведать, что так увлечённо пишет шеф, у него ничего не вышло. А когда денщик отправился на кухню за завтраком, Баур проворно поскакал на костылях в крыло госпиталя, где лежали солдаты, и передал раненому письмо.

– Не беспокойтесь, господин генерал, доставим в лучшем виде.

И ведь доставил же.

– Переводят нас, господин группенфюрер, – невесело сообщил Миш, собирая тарелки и ложки после завтрака, – и лагерь, и лагерный госпиталь.

– И куда же, позвольте узнать?

– Говорят, вас куда-то под Москву, в какой-то «генеральский лагерь», а нас, солдат, неведомо куда.

– И когда же планируется переезд?

– Слышал, господин группенфюрер, к концу недели грузиться будем, дня через два, выходит.

Ближе к вечеру в палату нагрянул майор Тюшкин, как всегда излучавший спокойствие и профессионально поставленную доброжелательность.

– Ну, генерал, ничего нового не вспомнили? Нет? А жаль. Вот ведь какое дело, генерал, думается, три месяца вы следствие за нос водили, скрывали истинное течение событий и существенные обстоятельства, влиявшие на бегство Гитлера из Берлина.

– Ничего не могу добавить, кроме сказанного мною ранее, господин майор. Весьма сожалею. Кто-то сознательно вводит в заблуждение спецслужбы и руководство СССР. Зачем, не знаю. Но поверьте, Гитлер мёртв.

– Знаете, Баур, лично мне вы симпатичны, но, к сожалению, не могу ручаться за моих коллег из Наркомата госбезопасности, с коими вы наверняка познакомитесь, если мы с вами не договоримся.

– Угрозы я тоже слышал. Ну, замучают меня, ну, умру я днём раньше или позже? Гитлер от этого живее всё равно не станет.

– Генерал, вы же умный человек, ведь всё прекрасно понимаете, кому-то очень нужен ваш Гитлер живым и невредимым. Дайте показания, и шведский Красный Крест завалит вас продуктами, выпивкой и табаком, к вам пойдут письма родных, вас будут готовить на досрочное освобождение из плена. Вы забудете все свои страдания и спокойно вернётесь домой.

– Вы, господин майор, мне тоже симпатичны, и я искренне сожалею, что вас, в целом неплохого человека, используют в интересах лжи и каких-то нам обоим неизвестных подковёрных игр высших сфер.

Вздохнув, майор стал собираться. У двери он повернулся к Бауру.

– Прощайте, генерал. Мы вряд ли с вами когда-нибудь увидимся. Но все же подумайте, стоит ли обрекать себя на безысходность? Может статься, вы никогда больше не увидите родных, близких и родину. Стоит ли ваше упрямство таких жертв? Прощайте.

Баур не мог уснуть до утра. «Действительно, стоит ли всё это таких жертв? Кому нужна теперь моя правда? Кому я делаю добро? Кому я изменю, согласившись на сотрудничество с русскими? Что я, один из лучших пилотов страны, получил от фюрера взамен верной ему службы? Даже первое генеральское звание мне дали лишь в конце сорок четвёртого, когда боров Геринг таскал на своих жирных плечах погоны придуманного им звания рейхсмаршала авиации, когда сухопутный капитан Мильх ходил в генерал-фельдмаршалах. Весь генералитет люфтваффе купался в деньгах и богатстве, грабя и мародёрствуя в Польше, на Балканах, во Франции, Голландии, Бельгии, Дании, Норвегии, России. А я все эти годы служил за зарплату, получая объедки с барского стола в виде коробок конфет и увядших букетов цветов от фюрера.

Ну и что? Зато я был спокоен за себя и свою семью. Я хорошо делал своё дело, меня уважали, и никто не мог упрекнуть в казнокрадстве, взятках, непорядочности. Однажды ночью, дня за два до самоубийства фюрера, мы сидели в буфете фюрербункера с группенфюрером СС Генрихом Мюллером, начальником гестапо, пили кофе, болтали о прошлом, мыли косточки бывшим бонзам. Мюллер застенчиво улыбнулся и сказал: “А знаете, Баур, вы ведь тоже были в моей разработке. Я велел вас проверить так, на всякий случай. И был крайне изумлён, когда ознакомился с результатами проверки. На вас ничего не было. Понимаете, совсем ни-че-го. Даже обидно стало как-то. Ну, хоть бы пять литров авиационного бензина украли, или там коробку мыла, пачку салфеток, рулон туалетной бумаги. Хоть бы анекдот какой-то политический кому рассказали. А тут ничего. Я всегда вас уважал, Баур, но тут окончательно удостоверился – вы просто честный и порядочный человек”.

Фюрер меня ценил именно за это. Как мало порядочных людей его окружало, как тяжело ему дышалось в смраде скопища мерзавцев и подлецов! Он ведь со мной одним был искренен, мог поделиться сокровенными тайнами своей души, советовался со мной. А что он тебе, Баур, плохого сделал? Выходит, что ничего. Так за что я должен продавать память о нем? За тридцать советских сребреников? Кому? Этим славяно-монголо-еврейским недоноскам? Они грабят мою страну, насилуют женщин, глумятся над великой культурой, и я, Ганс Баур, должен им служить? Нет, их надо уничтожать. Всех! Но ничего, мы ещё поборемся, Германия обязательно восстановится, дух нации не сломлен. Нужно во что бы то ни стало помогать всем военнопленным не падать духом, поддерживать в них веру в возрождение Германии и силу идей фюрера. Вот моя задача».

Госпиталь спал. Только санитарки домывали полы в коридорах.

– Валь, тебе жалко этих наших фашистов?

– За что же их, Клавдия, жалеть, душегубов проклятых? Скольких людей безвинных они погубили, баб, стариков, детишек малых? Сколько горя принесли нам всем, сколько порушили, сожгли? Нелюди они, слуги