Презумпция виновности - Макс Ганин

два года в розыске по надуманному уголовному делу, из них год по больницам и госпиталям, затем вынужденная иммиграция в Израиль, чтобы пулю уже в голову не получить. Я только через четыре года смог спокойно обратно в Москву вернуться. Это ты называешь «легко отделался»?!

– Ты это время на свободе провел, а я буду в лагере время коротать. Не знаю, что ещё лучше.

– Вот поэтому я и принял для себя окончательное решение, больше никогда бизнесом не заниматься! – категорично заключил Тополев.

– Я тебе честно скажу, – начал почти шёпотом Женя, перескакивая не другую тему. – Несмотря на все твои потуги выйти на работу, заявления, договорённости с Дубровским или ещё с кем-то, на «промку» тебя не пустят, а тем более в библиотеку или на место Улицкого.

– Тебе об этом Олег рассказал?! – сильно удивившись, спросил Гриша, шокированный осведомлённостью Соболева.

– Нет, конечно, – спокойно и также тихо ответил Евгений. – Ты же наверняка слышал, что я работаю в тесном контакте с оперчастью. Сам понимаешь, должность моя это подразумевает. У меня срок семь лет и возраст намного выше среднего по отряду, поэтому я всё сделаю, чтобы поскорее увидеть жену и детей.

– Женя, я, наверное, один из немногих, кто тебя очень хорошо понимает и сочувствует. Да, я никогда не поддержу тебя в теме сотрудничества с операми и не буду помогать в этом вопросе, но и мешать в поисках скорейшего пути домой не стану. Всё, что от меня требуется для поддержания твоего авторитета, как завхоза, я буду делать и по возможности что-то для бытовых нужд обеспечу. Я так же честен с тобой, как и ты со мной. Поэтому, раз ты сам начал разговор на эту тему, ответь мне, пожалуйста – почему я не смогу найти работу в колонии.

– Боятся они тебя. Не знаю почему, но боятся. Так мне Борисович сказал.

– Это кто?

– Борисович?! Это начальник отдела безопасности колонии. Мордатый такой с красным лицом, на колобка похож. Ты его видел на распределении.

– Да, помню такого.

– Он мужик хороший и справедливый. Если с работой получаться не будет, то вернее всего к нему надо идти, потому что без его визы никого на работу не возьмут.

– Я понял, – задумчиво произнёс Гриша.

– Так как у тебя четыре взыскания с централа, то их надо поощрениями закрывать. Чтобы администрация дала положительную характеристику для УДО, надо, чтобы поощрений было хотя бы на одно было больше, чем взысканий.

– А можно дождаться, чтобы взыскания сгорели автоматически через год, в моем случае это в ноябре уже будет, получить одно поощрение и всё?

– К сожалению, так нельзя! В твоём случае, как ты говоришь, понадобится пять поощрений как минимум. И самая неприятная информация: у нас в колонии дают не более одного поощрения в квартал… и в основном тем, кто работает на «промке». В редких случаях тем, кто сидит в отрядах, и то за очень большие заслуги.

– Это за какие, например? – спросил совсем приунывший Гриша.

– Ну, я, к примеру, договорился с Хозяйкой, что меня отметят в приказе в сентябре за ремонт крыши барака. Она у нас очень сильно прохудилась и течёт, поэтому её всю надо гудронить и заливать битумом. Я подсчитал, на стройматериалы надо около ста тысяч рублей. Это без учёта того, что часть сопрут опера и охрана при заносе в лагерь. Я один всю сумму не потяну, поэтому предлагаю тебе поучаствовать 50 на 50, а я договорюсь с Борисычем, чтобы и тебе поощрение дали.

– Я подумаю, Жень, – ответил загрустивший Гриша. – В любом случае, спасибо тебе за откровенный разговор и за предложение. Я так понимаю, что вопрос этот горящий, поэтому тянуть с ответом не буду.

– Приятно иметь дело со взрослым и умным человеком, – сказал Соболев и пожал Грише руку. – Я буду ждать твоего решения.

Ещё одним ярким персонажем в 8-ом отряде был «Батон». У него была совсем непорядочная статья – 132-ая, а именно изнасилование в извращённой форме, к которой приписывали всех, кто сношался неестественным половым путём. Срок у него был, как и у большинства невиновных насильников, три года. Остальным, кто действительно был виноват по полной, давали от пяти и выше. А на зоне их загоняли в «обиженку» или прятали на БМ187. Батону тоже поначалу пришлось доказывать братве в СИЗО и в лагере, что его акт любви был по обоюдному согласию. После этого от него отстали, но, тем не менее, по приезду в ИК-3, он на всякий случай пошёл на красную сторону и подписался под козлиную должность завхоза – сперва 8-го отряда, а потом, после выхода из СУСа Космоса, стал завхозом клуба. Срок у Батона подходил к концу, и он намеревался встречать Новый год уже дома. Несмотря на его должность и определённые заслуги перед лагерем, ни одна подача на УДО у него не выстрелила, из-за того, что по негласному правилу администрация колонии насильников на комиссии не поддерживала и положительную характеристику для суда не давала, несмотря на огромное количество поощрений, купленных и реально заслуженных «Батоном» и при полном отсутствии взысканий. Поэтому он в свои последние полгода отсидки мог позволять себе всё, что угодно. К примеру, после последней ночной пьянки, где его застукал дежурный по лагерю в абсолютно непотребном виде, он отделался всего лишь серьёзным разговором с Борисычем и кастрюлей шашлыка в СУС для положенца, который до этого объявлял месяц воздержания для всех сидельцев от алкоголя и наркотиков. Батон на этот указ положил с прибором, но во избежание конфликта подмазал блатных. Через пару дней после инцидента выяснилось, что общение с начальником оперчасти имело непростые последствия. Но не для самого Батона.

Опера долго пытались подловить Пудальцова на каком-нибудь нарушении дисциплины, но Сергей Станиславович был предельно осторожным. Так вот, с помощью Батона, который позвонил на вахту и сообщил, что Пудальцов лежит на шконке в неположенное внутренним распорядком время, дежурный и его помощники успели добежать до отряда и заснять на видеорегистратор отдыхающего Серёжу и ещё несколько человек, которые также пострадали, получив взыскания. Самое интересное, что фишкари, обязанные сообщать о приближении сотрудников администрации к бараку, в этот раз промолчали и даже были оштрафованы Соболевым в размере ежедневной оплаты их труда – пачки сигарет, зато от Батона они получили по три. Так он рассчитался с оперчастью за свою пьянку. Положительной стороной Батона было желание и возможность помогать попавшим в тяжёлые ситуации зэкам. Он решал их проблемы на разных уровнях, как с блатными, так и с ментами. Гриша стал свидетелем одной из таких историй, когда толстого Мишку – дневального с ПФПСИ – попытались объявить фуфлыжником за то, что он пообещал, будучи на карантине, что пойдет на чёрную сторону, а сам распределился в 8-ой отряд. Блатные были очень заинтересованы в том, чтобы он был поближе к ним, так как Миша был человеком слабым, молодым и глупым. Но его папа – крупный бизнесмен в Моршанске – для сыночка ничего не жалел и снабжал его по полной программе. Смотрящий за лагерем Поэт подтянул Мишаню на разговор и объявил ему цену за его враньё – пять тысяч рублей ежемесячно на общак, иначе обольют мочой из бутылки и загонят в «обиженку». Батон пожалел парня и урегулировал его проблему так, что тот никому ничего больше не был должен. Разумеется, этот поступок не был бескорыстным – завхоз клуба прекрасно понимал, что после освобождения он со своей статьёй мало кому будет нужен. А вот Мишин папаша по протекции сына сможет пристроить земляка на работу или помочь ещё каким-либо образом. Через Батона можно было оформить диетическое усиленное питание в столовой за тысячу рублей в месяц, а также договориться о покупке жареных кур, варёных яиц и пшеничных лепёшек. Этот бизнес довольно долго процветал, пока его не перекрыли блатные, поймав несколько человек, несших продукты, и изрядно отмутузив их, а также поваров, отпустивших товар. Досталось тогда и Батону – он с неделю ходил с фингалом под глазом. После этого коммерция ненадолго прекратилась, но потом снова осторожно заработала, подорожав практически в два раза.

Злоключения Серёжи Пудальцова на истории с кроватью, конечно же, не закончились. Буквально через несколько дней тот же Батон пригласил