Стёртый - Роман Никитин

— Нора, — сказала Рада, закрывая за собой дверь. — Не пугайся. Она сама тебя боится. Дай привыкнуть.

Егор не боялся — был слишком занят тем, чтобы унять сердцебиение. Рада привела его куда-то, чего совершенно точно не показывала никому. Он просто это знал.

Квартира была в старом доме, в одном из тех московских переулков, где всё снаружи кажется чуть-чуть театром, а внутри оказывается настоящим и обжитым. Небольшая, двухкомнатная, с высокими потолками, неровным паркетом, книжными полками до самого верха и странным сочетанием дорогих вещей с почти студенческой небрежностью.

Здесь не было показного уюта, который демонстрируют гостям. Но было другое: плед, брошенный на спинку кресла; чашка с засохшим мятным чаем на подоконнике; два велосипеда в коридоре — её и ещё чей-то старый шоссейник; стопка нот на настоящем, деревянном пианино; театральный бинокль на комоде; и то чувство, которое возникает только в живом жилье, где человек бывает не для вида, а чтобы дышать, читать, спать, плакать, прятаться, ждать.

И любить.

— Чья? — спросил Егор, снимая куртку. — Я про нору.

Рада, уже расстёгивая пальто, бросила через плечо:

— Моя.

Он не стал уточнять. Почувствовал — не сейчас.

Она исчезла на кухне, загремела чайником, потом выглянула из дверного проёма:

— У меня есть час, чтобы изобразить приличную хозяйку. Приличную, слышишь? Потом мы уходим.

— Куда?

— В театр, — сказала она так, будто это само собой разумеется. — Я же обещала романтику.

Он даже не нашёлся, что ответить. Потому что если Рада и обещала, то сделал это вот только что.

Они попили чаю — с приличиями, а не абы как «зашли на чай», — поболтали о пустяках, где Рада случайно призналась, что квартир в Москве у неё две, но любимая и пустая — только эта. А вторая, «которая в центре», лишь доходный дом. Без души.

Егор постарался представить, где же это «в центре», но не преуспел, потому что центрее, чем здесь, в Норе, ему не представлялось.

А потом они пошли в театр.

Он оказался не Большим и не Малым, и вовсе даже не парадным, а камерным, почти спрятанным внутри старой Москвы. Рада выбрала не модное и не громкое место, а именно то, в которое, как сама призналась, мечтала когда-нибудь привести друга: маленькую сцену, старый зал, живой оркестр и постановку, где больше всего было света и музыки, чем режиссуры.

Егор не запомнил названия спектакля. Да и сюжета тоже.

Он сидел и ощущал рядом с собой Раду.

Как она сидела рядом в полутьме, чуть подавшись вперёд, и смотрела на сцену с таким вниманием, будто всё это происходило для неё одной. Как один раз, на смешном месте, тихо засмеялась, прикрыв рот пальцами. Как в антракте стояла у колонны с бокалом чего-то золотистого и смотрела на людей так, словно именно здесь её место — не в райпо, не на грейдере под Можайском, а в этом мягком свете, среди старых стен, где музыка проникает прямо в грудь, помогая сердцу разогнаться.

Потом была ночная Москва.

Без особого маршрута. Просто шли. Мимо огней, мимо пустеющих витрин, мимо редких прохожих, которые уже не спешили, а словно бы существовали на улицах подобно игровым NPC. Было холодно, и от дыхания шёл пар. Рада взяла его под руку сама — не романтическим жестом, а как нечто уже решённое.

— Вот это, — сказала она, глядя вперёд, — и есть романтика, Егор.

Он повернул голову.

— Театр?

— Нет. — Она едва заметно улыбнулась. — То, что до. И после.

Он не ответил.

Ночь они провели в Норе, и та, вроде бы, не возражала.

Это не была сцена, не была победа, даже не было тем самым «после». Скорее просто продолжением того, что уже произошло между ними за эти дни, наполненные ими самими — без того взрыва внезапной близости, который начался в тёмном гараже.

Они вернулись в дом, зашли в спальню и молча разделись, не говоря ни слова. Потому что эта близость была той степени, где слова уже только мешают. И дальше всё случилось без суеты, без стыдливости, без нарочитой страсти, без смешков из-за скрипучего дивана. В той единственной манере, которая и делает подобные вещи не эпизодом, а событием: когда двое не берут друг друга, а оказываются вместе в одной темноте, добровольно и без остатка. И когда утомлённое «я люблю тебя» не кажется фразой из мелодрамы.

Под утро Егор проснулся первым.

За окном осенне серело. Нора тикала старыми часами на стене. Рада спала рядом, отвернувшись к стене, и волосы её разметались по подушке. Одеяло она перетянула на себя. Егор лежал неподвижно, боясь спугнуть это утро движением, и думал абсолютно серьёзно и без малейшей тревоги: вот теперь всё и началось по-настоящему.

Он улыбнулся и в желании приготовить завтра пошёл на кухню. Проснувшаяся Рада затребовала его оттуда напрямую в кровать, и они снова, остывая после близости, произнесли друг другу те самые слова.

К полудню девушка уже была собрана.

Она не нервничала, не отстранялась, не делала вид, что ничего не произошло, потому что знала, как и он — произошло. Но вернулась в себя будничную — спокойную, точную, немногословную. Пила чай на кухне, стоя у окна. Что-то быстро написала в телефоне. Потом обернулась к Егору и сказала:

— Мне нужно уехать, Егор. На несколько дней.

— Куда?

— По семейным делам.

Он хотел спросить ещё, но она уже подошла, легко поцеловала его в губы и, отступив на шаг, добавила:

— Не спрашивай пока.

Это «пока» он услышал как обещание.

Они вышли из квартиры вместе. У метро она обняла его — быстро, будто не желала растягивать прощание, и ушла вниз по лестнице раньше, чем он успел придумать ещё хоть одну фразу для этого момента.

В этот день она ещё ответила ему дважды.

Днём — коротко:

«Еду. Всё хорошо.»

Поздней ночью:

«Добралась. Всё хорошо. Спокойной ночи, сударь.»

Наутро связи с Радой уже не было.

Сообщения доходили, но оставались без ответа. Звонки сбрасывались. Потом телефон и вовсе стал недоступен.

Егор сперва не испугался, зная, что Рада справится с чем угодно.

Потом начал злиться. Потом — ждать.

А потом понял, что «несколько дней» — это чертовски долго.

3

Ночевала она у отчима — он привёз из Мышкино всё, что она просила. Встали еще в ночь — в начале пятого. Вещей с собой почти не брали, Рада вышла из дома с одним рюкзаком.