Стёртый - Роман Никитин

обычный военный склад, металл и бетон. Внутри — мастерская беспилотников. Столы, детали, аккумуляторы, винты, провода, кофры, инструмент. Несколько человек в рабочей форме возились с аппаратами, кто-то настраивал камеру, кто-то крепил элементы подвеса, кто-то, отдыхал и пил чай из железной кружки.

Офицер подвёл их к одному из разведчиков.

Не ударному аппарату, не «птице» для сбросов, а к небольшому БПЛА с умной, подвижной камерой. Он стоял на верстаке, с раскрытыми лучами, как насекомое, замершее перед полётом.

На корпусе, под креплением камеры, белой краской было выведено:

Р.А.Д.А.

Четыре буквы через точки.

И рядом, в тонкой стяжке у корпуса камеры, было закреплено кольцо.

То самое.

Её кольцо.

С правой руки.

Золотой ободок, который она оставила у креста и который каким-то образом уже оказался здесь, на разведчике.

Знак помолвки превратился в знак продолжения службы.

Рада не сделала резкого движения. Не попыталась снять. Она просто смотрела.

Офицер что-то объяснял — ровно, без пафоса. Судя по тону, рассказывал, кто именно предложил так сделать и почему. Черных молчал. Один из молодых операторов, стоявший у соседнего стола, отвёл глаза в сторону, будто не хотел мешать чужому моменту своим присутствием.

Рада подошла ближе.

Подняла руку, но кольца не коснулась, а провела пальцами по белой надписи. Потом — очень аккуратно — тронула золотой ободок. Кольцо не сняла, оно так и осталось на месте.

На разведчике, который должен будет смотреть вперёд.

Обратно выехали в тот же день, обгоняя пустые уже грузовики гуманитарного конвоя. Те шли своим маршрутом, они — своим. Ехали снова молча. Иногда Черных включал радио, но почти сразу выключал. Один раз остановились у заправки, где она так и не вышла из машины. Он принёс ей воду и бумажный стаканчик кофе, который Рада так и не допила.

Телефон долго оставался без связи.

Потом сеть появилась — рвано, неуверенно, полосками. Экран ожил пропущенными сообщениями и звонками. Рада посмотрела на список, пролистнула выше, потом нашла нужное имя и нажала вызов.

Ответили почти сразу.

— Алло, — сказал Егор. — Рада, ты где?

Она сидела прямо, глядя в окно на серую дорогу, уходящую назад под колёса.

— Доброй ночи, сударь, — сказала она.

На том конце несколько секунд было тихо. Потом Егор ответил:

— Доброй ночи, Рада.

Она не сказала, где была и зачем. Только произнесла:

— Всё хорошо. Я возвращаюсь.

— Всё в порядке?

Рада смотрела в окно. Мимо шли фуры, блестел мокрый асфальт, мелькали какие-то низкие строения у трассы.

— Теперь да, — сказала она.

Молчание на том конце было уже другим. Не тревожным.

Она чуть опустила телефон, посмотрела на погасший экран, потом снова приложила к уху.

— Егор.

— Да?

— Ты где сейчас?

— В деревне. Бельский уехал, а я решил, чего дому пустовать…

Это была та самая маленькая, совершенно безобидная ложь, без которой между людьми не бывает большой и сильной правды. Рада поняла это. И он — наверняка тоже.

— Утром, если будешь в магазине, — сказала она, — купи то самое масло. Там Крис должна быть на смене. Она подскажет, если что.

— Хорошо, — сказал он. — Куплю.

Она отключилась первой.

Черных, всё это время молча державший дорогу, ничего не спросил. Только один раз коротко посмотрел на неё и снова перевёл взгляд вперёд.

Машина шла на север.

ГЛАВА XXVIII. Смотрины

1

Утро выдалось ясным, холодным и удивительно тихим для Москвы. Или это двадцать третий этаж отнёс гул большого города так, что Бельский его уже почти не слышал.

Зато мог видеть с балкона серые коробки домов, улыбаясь им, словно старым знакомым, тонкие нитки дорог, редкие огни поздно гаснущих окон и, далеко-далеко, стеклянные колоссы Сити, с которых и началась его жизнь в этом мире. Над Москвой тянулось прозрачное небо.

Он постоял там недолго — ровно столько, сколько требовалось на молитву и на то, чтобы привести мысли в порядок. Потом вернулся в квартиру, закрыл балконную дверь и сразу ощутил дыхание своего нового дома. Тёплое, несмотря на холодный ноябрь, сухое — из-за батарей, перегревающих воздух, и немного оттенённое какими-то искусственными запахами.

Субботний день обещал быть свободным.

Корецкая не звонила. Храпов тоже. Ни вызовов, ни поручений, ни каких-либо срочных надобностей с утра не возникло. После событий последних недель это само по себе казалось даром. Бельский позволил себе роскошь не спешить: умылся, побрился, оделся в домашнее — простые брюки и серый свитер, который ещё недавно счёл бы одеждой матросов, пошитой так из бедности, а теперь находил удобнейшей вещью на свете, — и пошёл на кухню.

Бельский уже успел полюбить это жильё тихой любовью, которую испытываешь к месту, где можешь никого не стеснять своим существованием.

Он поставил чайник, достал хлеб, масло и сыр, открыл холодильник и некоторое время разглядывал его содержимое. Решил, что сегодня будет уместно не идти на поводу у века, и предпочёл овсяную кашу соблазну быстрых бутербродов с колбасой. Он уже взялся за пакет молока, когда телефон на столе коротко завибрировал и засветился экраном.

Не звонок — сообщение.

Бельский убрал молоко, взял аппарат и, сощурившись, прочёл:

«Александр Платонович, доброе утро. Можно к вам заехать? Егор»

Он посмотрел на часы — без четверти десять.

Вопрос Егора сам по себе не удивил бы его, если бы не форма. Юнга писал и прежде — по делу, по мелочи, с вопросами. Но «можно к вам заехать?» — это уже не про мелочи. Это про крупное, с чем Егор не может справиться ни сам, ни с краткой подсказкой. Ему нужен слушатель, а не суфлёр.

Бельский ответил так же кратко, как писали в этом времени:

«Приезжайте. Жду.»

И отложил телефон.

Пока на плите булькала каша, набирая объём и плотность, он успел ещё раз прокрутить в голове всё, что знал о нынешнем состоянии Егора. Молодой человек был влюблён. Влюблён серьёзно, не по-мальчишески, уже с тем внутренним надломом и смирением, которые отличают подлинное чувство от весёлой горячки. Значит, в истории с Радой у него дошло до точки, где собственного разума стало недостаточно.

Бельский помешал овсянку, почему-то подумав при этом про английский завтрак, и убрал огонь.

Загудел домофон. Он нажал нужную кнопку на панели в прихожей и отозвался через переговорное устройство:

— Проходите.

Потом открыл дверь квартиры и стал ждать.

То ли Егор замешкался в подъезде, то ли лифт шёл особенно долго, но до момента, когда на лифтовой площадке щёлкнули двери, прошло немало времени. Послышались шаги — быстрые, но неуверенные, — и вскоре в проёме двери появился