Стёртый - Роман Никитин

И только теперь — уже один — позволил себе подумать о том, что сказала Корецкая.

«Что вы хотите найти для себя?».

Он медленно опустился в кресло, разорвав ежевечерний ритуал выхода на балкон. Сидел и молчал, общаясь с Господом уже так — приземлённо, без мольбы к небу, без красивой картины — если бы кому-то вздумалось вообще оценивать человека, стоящего на балконе и взывающего к самолётам на посадочной глиссаде.

Бельский искал ответ.

4

Даже с помощью Алисы на поиск у него ушёл весь конец недели.

Не на тот поиск, которым любят хвастать в романах — с озарениями, внезапными свидетельствами и героическим напряжением умов, — а на настоящий: скучный, нудный, бумажный. Алиса звонила редко и всегда по делу. Иногда — поздно вечером. Иногда — в разгар дня, коротко, почти на ходу.

— Нашла упоминание вдовы.

— Есть след по дочери.

— Перешло в другую губернию.

— Потом обратно в столицу.

— Не спешите радоваться, там пока только однофамильцы.

— Нет, это не та линия.

— А вот это уже, возможно, она.

Бельский терпел обрывы. Не торопил. Делал то, что умел: ждал и запоминал. Сверял сам, звонил «нужным людям», в потребные конторы. Одновременно работал у Абрамяна, читал, возвращался домой, снова ждал. Разбирал присланное Корецкой, отсекал ненужное, отмечал интересное. Прислушивался к своему внутреннему голосу, если не отсекалось и не отмечалось. Несколько раз порывался сам пойти в архивы, поднять справочники, переписать имена и даты собственной рукой — но всякий раз одёргивал себя. Здесь он уже не был одиноким дознавателем при канцелярии. У Корецкой имелись доступ, скорость и навык пробивать стены там, где он увяз бы у первой двери.

На четвёртый день она приехала сама.

Без предупреждения, уже под вечер. Поднялась к нему, не снимая пальто, села за стол и положила перед ним тонкую папку. Вид у неё был не торжествующий, а сосредоточенный. Так приходят не с победой, а с завершённой работой. Трудной, но результативной.

— Нашли, — сказала она.

Бельский опустил взгляд.

В папке лежала распечатанная цепочка — сухая, строгая, без малейшего пафоса. Жена. Дочь. Потом муж дочери. Потом дети. Затем ещё одно поколение. И ещё. Фамилии менялись, ветви расходились, одна прерывалась, другая продолжалась. Несколько раз линия почти исчезала, растворяясь в браках, переездах, ранних смертях, военных потерях. Но не оборвалась.

Он читал молча.

Корецкая не помогала и не объясняла без нужды. Только один раз коротко постучала ногтем по листу:

— Вот здесь ключевой переход. Если бы не смена фамилии через женскую линию, я бы тоже потеряла след.

Бельский кивнул и продолжил читать.

Последняя страница была самой короткой. Там значилось имя женщины. Год рождения. Год смерти. Место захоронения.

Не живая ветвь, а последняя установленная.

Его праправнучка.

Он дочитал до конца, сложил листы обратно в папку и некоторое время сидел неподвижно.

— Стало быть, прервался.

— Да, — Корецкая кивнула.

Он понимал. Разумом понимал, хоть сердце и кричало — не верь! Это ошибка!

Только вот это не было ошибкой. Начало двадцатого века. Революционное время. Тяжелое. Последняя из его ветвей потомков закончилась бездетно. По крайней мере, официально.

— Я принимаю это, — сказал он.

Она внимательно посмотрела на него.

— Вы уверены?

— Да.

Корецкая кивнула, будто именно такого ответа и ждала.

— Хорошо. Тогда вот адрес.

Она вынула ещё один листок — отдельный, с названием кладбища и номером участка. Положила сверху на папку.

— Вам очень повезло, Александр. Участок на кладбище давно бы отдали, если бы ваша праправнучка не была одним из благотворителей на нужды ветеранов Цусимы. Её имя в списках тогдашнего министерства по морским делам. А могила — на герметичном участке кладбища.

— Я понял, — ответил он тихо и немного неуверенно. Сам факт того, что в этом мире могут перезахоранивать поверх старой могилы, застал его врасплох. Он даже не знал, как к этому относиться.

— Хотите, чтобы я поехала с вами?

Бельский поднял глаза.

Вопрос был задан просто, без нажима и без той привычной жёсткости, за которой она обычно прятала любое участие.

— Нет, — сказал он. — Благодарю вас. Но нет.

Она не обиделась. Только чуть откинулась на спинку стула.

— Я так и думала.

Некоторое время оба молчали.

Потом Бельский осторожно закрыл папку ладонью.

— Вы проделали большую работу, Алиса Валерьевна.

— Я проделала обычную работу, — отрезала она по привычке, но на этот раз без раздражения или холода.

— Нет, — спокойно возразил он. — Не обычную.

Корецкая на это ничего не ответила. Поднялась, взяла со стола свои перчатки и уже у двери обернулась:

— Не затягивайте с прощанием, — сказала она и вышла.

На кладбище он поехал через день.

Утро было ясным и безветренным. Небо, еще вчера висевшее чуть ли не касаясь крыш, сегодня поднялось и открылось осеннему солнцу. Низкому, холодному — но ясному и освещающему всё без теней и полутонов.

Он без труда добрался до указанного кладбища, нашёл нужный вход, потом — аллею, затем участок.

Шёл медленно, читая имена.

И когда нашёл — сразу понял, что не ошибся.

Участок утопал в зелени, и могила почти не прослеживалась. Именная плита — скромная. Ни величия, ни особой ухоженности, но и не заброшенная. Фамилия. Имя. Отчество. Две даты. Между ними — вся чужая, прожитая без него жизнь его рода, дошедшая досюда, до памятника, и здесь остановившаяся.

Бельский встал у плиты. Снял перчатку. Провёл пальцами по холодному камню — не как по реликвии, а как по последнему вещественному доказательству в долгом деле, прежде чем закрыть страницу и передать его в архив.

Потом выпрямился.

Постоял ещё немного.

Ничего не сказал, и уже совсем перед тем, как уйти, медленно перекрестился.

После чего повернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь.

ГЛАВА XXVII. Р.А.Д.А

1

Первые несколько дней после обеда в деревенском доме Рады прошли так, будто кто-то собрал для Егора всё то, о чём он прежде позволял себе только думать. Мельком — на ходу, в метро, между парами, перед сном. И вот теперь это нечто невозможное взяло да и стало происходить с ним всерьёз, в самом обыденном, почти бытовом порядке.

Он приезжал к магазину к закрытию.

Иногда чуть раньше, чтобы постоять поодаль и сделать вид, будто просто гуляет. Иногда — нарочно в последнюю минуту, чтобы не выглядеть караульным у крепостных ворот. Рада всякий раз выходила по-разному: то в той же яркой велосипедной куртке,