Стёртый - Роман Никитин

Но неизменным оставалось одно: она выходила — и они шли вместе.

Иногда до шлагбаума коттеджного посёлка, куда Рада ни разу его не пригласила. Иногда они задерживались, если ворота открывались для чьей-нибудь машины и можно было постоять ещё минуту-другую, не прощаясь. Охранник — тот самый, с усами щёточкой, — быстро сделался союзником. Не то чтобы он всерьёз покровительствовал Егору, но относился к нему с добродушием человека, который уже всё понял и заранее одобряет чужую молодость, если она не хамит и не врёт.

Сама деревня тоже, как ни странно, почти сразу приняла их двоих как нечто естественное. Тётя Зина, конечно, ещё пару раз возникала на горизонте — то у калитки, то у магазина, то просто как природное явление на обочине улицы, — но теперь смотрела с интересом летописца, который ошибся в прогнозе и теперь хочет узнать, чем всё кончится. Кристина, с которой Рада и её мать чередовали смены в райпо, подмигивала Егору так однозначно, что он старался не попадаться домработнице Ланских на глаза. Фельдшер Пётр однажды крикнул Егору вслед что-то про «молодого марафонца», но без яда — скорее с уважением.

Для Бельского всё это тоже не оставалось тайной. Он не вмешивался, не спрашивал лишнего, но всякий раз, когда Егор возвращался вечером с одинаково счастливым и измученным лицом, моряк лишь скользил по нему взглядом и продолжал заниматься своим делом. Это была особая, редкая форма участия: не подбадривать, не допрашивать, не лезть с советами, а просто дать молодому человеку дышать полной грудью.

Иногда Рада соглашалась не идти сразу к посёлку. Они сворачивали к воде, бродили вдоль тёмного уже берега, обходя чёрные лужи и лодочные сараи, говорили о пустяках. Именно о пустяках — и это-то сильнее всего привязывало Егора. О серьёзном с ней тоже можно было, но самое важное и самое хрупкое — их право говорить о любом вздоре так, будто он имеет значение.

Он узнал, что Рада любит чёрный чай с мятой, но не терпит пакетированный. Что в Можайске ненавидит местную кофейню за плохое какао, но всё равно иногда туда ходит, потому что у окна хорошо сидеть в дождь. Что у неё в телефоне почти нет музыки, зато полно аудиокниг. Что в детстве она хотела быть не балериной и не актрисой, как почему-то все предполагали по её внешности, а ветеринаром. Что в слове «велосипедки» слышит насмешку и предпочитает называть одежду нормальным словом — «велоштаны» или «форма».

Он не спрашивал напрямую, почему она работает в деревенском магазине и живёт в посёлке, где дома похожи на дорогие декорации к загородной жизни. Не спрашивал и про кольцо на пальце. После того разговора в «дальней комнате» он понял: дёрни сильнее — и всё оборвётся. А терять то, что уже было, он не хотел.

Шли дни, которые мать Рады за глаза назвала «медовой неделей», фраза выскочила из семьи и пошла гулять по деревне.

Не сговариваясь, они с Радой продолжили знакомство так, будто не было ни гаража с «Рэмом», ни «каюты» в доме Корецких. Оба захотели вернуться от страсти к влюблённости — и оба согласились, даже не обсуждая. Сначала это были только вечера. Потом появились короткие утренние переписки — совсем короткие, потому что Рада не любила «висеть в телефоне». Потом она однажды прислала ему фотографию — не себя, конечно, а утреннего льда на лужах и подпись: «Зима репетирует». И Егор, глядя на это мутноватое фото, улыбался так, будто получил признание, хотя это была всего лишь лужа в деревне под Можайском.

Затем она впервые позвала его гулять по Москве.

Не на свидание даже — так это было подано. Просто написала ему днём, когда он сидел на паре в универе и делал вид, что слушает преподавателя:

«Завтра у меня выходной. Если не боишься столицы, покажу одно место.»

Он перечитал сообщение раз десять, потом набрал:

«Не боюсь. Я москвач.:) Где и когда?»

Ответ пришёл не сразу.

«Цветной. У цирка. В два часа дня.»

Всю ночь ему снился какой-то гул, белый велосипедный шлем и почему-то огромная бронзовая рыбина, которая разговаривала голосом Бельского и велела держать спину ровно.

2

У цирка его ждала совсем другая Рада.

Не деревенская продавщица из райпо, не велосипедистка в брендовой экипировке, не девушка у шлагбаума. Здесь, на Цветном, в городе, который и без того любил красивых людей и умел делать их ещё заметнее, Рада выглядела так, будто с детства принадлежала столице, и не скрывала этого.

На ней было длинное тёмное пальто, серый шарф, тонкие перчатки. Волосы убраны, лицо почти без косметики — только глаза по-прежнему светились своей разноцветицей. Она стояла у бронзовой машины, одной рукой придерживая ремешок сумки, и смотрела куда-то поверх людей, точно не ждала, а просто была здесь раньше всех.

Увидев Егора, она кивнула — не сдержанно, но и не бросаясь навстречу.

— Приветствую, сударь.

Он почему-то сразу успокоился. Как будто это слово было их паролем, пропуском из тревоги в безмятежность.

— Здравствуйте, сударыня.

— Голодный? — спросила она. Это было, как уже знал Егор, их семейным, от матери. Но явно двусмысленная деревенская присказка его совершенно не задевала.

— Смотря что предлагают.

— Отлично, — сказала она. — Тогда пошли.

Они гуляли по центру до вечера.

Сначала был поздний обед в маленьком кафе на Неглинной — не модном, не шумном, а каком-то упрямо маленьком, будто размер позволял спрятаться от большого города в самом же его центре. Потом они с Радой пошли пешком — через переулки, дворы, бульвары. Рада шла без карты и без колебаний. Она не «показывала Москву»”, не читала экскурсию, не выстраивала маршрут по правилам свиданий. Она просто вела Егора за собой — и он шёл, не спрашивая, куда именно.

На Петровке они долго стояли у витрины старого книжного. На Камергерском смотрели на уличных музыкантов. На Тверской Рада вдруг свернула в какой-то почти незаметный проход, потом — ещё во двор, потом — через арку, где пахло мокрым старым кирпичом, и вышла на тихую улочку, словно вырезанную из другого города.

— Здесь, — сказала она, не поясняя, что именно здесь.

Рада привела его в квартиру.

Не к себе домой — это он понял сразу, девушка явно не жила здесь постоянно и даже временно. И не «в гости» или «на чай». Это было место другого рода: не