Стёртый - Роман Никитин

2

Поездка устроилась проще, чем он ожидал.

Достаточно было одного разговора с Абрамяном — короткого, сухого и, как почти всё у капитана, внешне лишённого всякой благожелательности.

— В Питер? — переспросил тот, не поднимая глаз от терминала. — По вашей музейной линии?

— Именно так, Сергей Сергеевич.

— Основание?

Бельский подал ему выписку из каталога и собственноручно составленную записку — уже без ятей и твёрдых знаков, хотя рука ещё иной раз тянулась к старой орфографии. В записке были изложены совершенно оправданные причины поехать в Северную столицу. По историческим делам. Абрамян пробежал глазами оба листа, хмыкнул и подвинул их обратно.

— Ну, допустим, — сказал он. — Только я вас туда не на богомолье отпускаю, а в рамках служебной задачи. Посмотрите, что за музей, что за фонд, кто доступ даёт, кто нет. И если там будут строить из себя особую культурку — звоните.

— Я всё понял.

— Это и пугает, — буркнул Абрамян. — Идите.

Через два дня Бельский уже ехал в Петербург.

Ночной поезд, шёл мягко и ровно. Совсем не так, как пригородные, да и удобств предоставлял куда больше. Здесь вагон-ресторан имелся, и чай давали без ограничений.

Егор, которого Бельский хотел было позвать с собою хотя бы в качестве спутника, в последний момент не поехал — сослался на занятия, подработку и ещё что-то, не вполне убедительное, но понятное любому, кто знал его приключения в Мышкино. Бельский не настаивал. Молодость имела свои интересы, а вмешиваться в них без нужды он почитал делом бессмысленным и даже вредным.

И потому ехал один.

В дороге он почти не спал. То ли с непривычки от езды на поезде, да еще столь быстром, то ли от смутного внутреннего напряжения. Сидел у окна и смотрел в темноту, где мелькали редкие огни станций, ряды товарных составов и собственное отражение — уже привычное лицом, но всё ещё странное существом.

Под утро поезд замедлил ход. За стеклом поплыли окраины бывшей столицы — сначала безликие, затем всё более знакомые по рисунку пространства. Не в подробностях, разумеется: город, в который он входил теперь, был уже не тем Петербургом, что остался у него в памяти. И всё же что-то в воздухе, в самой плоскости горизонта, в сырой серости предрассветного неба и более низким солнцем над широкими водами — что-то это было его.

На Московском вокзале Бельский сошёл с поезда и пошёл в город. Без суеты и спешки. Постоял перед новым монументом на привокзальной площади — ставшей огромной, бурливой автомобилями и шумной, почти как Москва. Огляделся. Люди двигались быстро, не всматриваясь друг в друга — в точности, как в столице. Но всё же здесь в самой толпе ощущалась иная порода. Лица мягче. Жесты экономнее. Меньше разброса в движении. Даже спешка здесь выглядела не суетой, а какой-то формой дисциплины.

— Здравствуй, — сказал он негромко.

Не городу даже — самому себе в городе.

До музея он добрался уже ближе к полудню. Не потому, что долго ехал, а потому, что позволил себе крюк — вышел на Невский, прошёл часть пути пешком, спустился к реке, постоял на набережной, теперь залитой в гранит. Ничего не узнавал буквально и всё узнавал внутренне. Будто попал не в место, а в ритм, давно забытый телом, но не душой.

Военно-морской музей оказался не столько торжественным, сколько основательным. Старое здание, широкий вход, мрамор в вестибюле, приглушённый гул посетителей. В открытой части экспозиции было людно — школьники, туристы, несколько скучающих парочек, чей интерес к истории явно не переживал сорока секунд на один экспонат. Бельский прошёл мимо них с некоторым внутренним неудовольствием, но тут же одёрнул себя. Времена и нравы переменились, а память о прошлом не обязана выглядеть так, как хотелось бы ему.

А ему сейчас, как губернском школяру, дорвавшемуся до столицы, хотелось «посмотреть, как оно потом будет». Пройтись по всей экспозиции, от петровских времён до современных, и в самом деле узнать — как оно было. Потому его притягивал к экспонатам вид масштабных моделей кораблей, и узнаваемых им, и внушающих благочестивую оторопь, и вовсе непонятных — как вот та чёрная сигара с возвышением посреди корпуса.

Приказав себе оставить флотское на потом, он всё-таки занялся делом.

На стойке информации его направили к заведующей фондом — женщине лет пятидесяти, сухощавой, в очках на тонкой цепочке, с безукоризненной осанкой и выражением лица, каким, вероятно, встречают людей, пришедших требовать невозможного.

Именно так она его и встретила.

— Консультант московской милиции? — переспросила она, пробегая глазами его бумаги и почему-то некорректно называя полицейское ведомство. — Простите, но открытая экспозиция находится у вас за спиной. Всё, что можно видеть без специального допуска, уже выставлено.

— Я прибыл не ради открытой части, — ответил Бельский. — Меня интересует упоминание в вашем архиве одного предмета и связанной с ним служебной записи.

Женщина посмотрела поверх очков.

— Какого предмета?

Бельский назвал его — так, как значилось в бумагах.

Она не изменилась в лице, но взгляд её стал внимательнее.

— Одну минуту.

Заведующая вышла, оставив его в маленьком кабинете при фондах. Там было тихо, пахло пылью, картоном и ещё чем-то высушенным. На стене висел план эвакуации, рядом — современный терминал. А у противоположной стены стоял металлический шкаф с бумажными карточками, и именно на него Бельский смотрел с наибольшим интересом. Отчего-то он казался здесь уместнее всякой новой техники.

Ждать пришлось долго. Наконец женщина вернулась — уже не одна, а с мужчиной постарше, тоже в штатском, но с той особенной сдержанной официальностью, какую Бельский привык связывать с закрытыми ведомствами. И как бы не флотскими.

— Александр Платонович Бельский? — спросил мужчина.

— Так точно.

— Прошу следовать за нами.

Они прошли через служебный коридор, затем ещё через одну дверь, потом вниз по короткой лестнице. Здесь уже не было ни школьников, ни посетителей, ни даже музейной торжественности. Только рабочее пространство хранения: ровный свет, стеллажи, контейнеры, аккуратные бирки. История здесь не показывалась публике — она лежала, учтённая и рассортированная.

В одной из комнат их уже ждали.

На длинном столе, покрытом серым сукном, лежали три предмета: старая опись в картонной обложке, отдельная карточка музейного учёта и узкий футляр тёмного дерева.

Бельский остановился. Не потому, что надо. А просто ноги — впервые за всё время в этом веке, отказались ему служить. Словно знали, что в футляре, и как к этому относиться.

Мужчина в штатском не предложил ему присесть.