Стёртый - Роман Никитин

фасада и обратно. Затем остановился у чугунной ограды ворот. Ждать пришлось чуть дольше — почти полчаса. Когда автомобиль Корецкой наконец вильнул к тротуару, он уже успел дважды перечесть в памяти всё увиденное в Петербурге и трижды — безрезультатно — попытаться определить, с чего именно следует начинать московский поиск.

Корецкая опустила стекло пассажирской двери.

— Садитесь.

Он сел, пристроил папку на коленях и только теперь заметил, что Корецкая выглядит устало. Не измученно, а именно устало: лицо собрано, взгляд ясен, но движения чуть резче обычного. Видно было, что день у неё уже выдался плотный. А то и неделя.

— Куда едем? — спросил он.

— Никуда пока, — ответила она. — Просто прокатимся.

Машина мягко тронулась с места.

Через Красные Ворота они выехали на Садовое, затем вильнула вправо, и через несколько минут они уже ехали по Цветному бульвару. Бельский усмехнулся — Алиса везла его по моментам ближней памяти, еще с дела Щербы.

— Вы хотите поговорить о Катерине? — поинтересовался он.

— Нет, — ответила Корецкая. — Абрамян позвонил и сказал, что вы ездили в Питер. Что-то по поводу каких-то исторических дел там у вас на работе.

— Именно так.

— Я не верю.

Корецкая остановила машину перед пешеходным переходом. Чуть правее, виднелся анонс циркового представления: «Весь этот циркЪ». Именно так, с твёрдым знаком на конце и с картинками старомодно одетых циркачей на плакате.

— Расскажете, зачем ездили на самом деле?

— Я нашёл тот самый кортик, — просто сказал он. — Которым я убил человека в Портсмуте.

Корецкая повернулась и смотрела на Бельского так долго, что прозевала зелёный. Сзади нетерпеливо загудели. Алиса спохватилась, излишне резко дёрнула машину, и до следующего светофора они ехали в молчании. Простояли весь красный свет — тоже. И потом, когда Корецкая развернулась на бульваре и поехала обратно, чтобы потом уйти вверх, к Трубной, они тоже молчали.

Она остановила машину возле какого-то из домов — по архитектуре не нового, но выглядящего так, будто строители уехали только вчера, предварительно вылизав фасад до совершенства.

— Чёрт, — вздохнула Корецкая, выключая мотор. — Я хотела рассказать вам о Штольце. Вот, кстати, его дом — справа. Но теперь…

Она повернулась к нему словно бы вся, телом, не только головой. И даже закинула колено на массивную перегородку между сиденьями.

— Что вы хотели получить в Петербурге?

— Подтверждение, — ответил он. — Что Александр Платонович Бельский и в самом деле был.

— Получили?

— В полной мере, хоть и недостаточно.

Она удивлённо подняла брови в ответ на эту нелогичную конструкцию, и Бельский объяснил:

— Я узнал свой кортик. Он узнал меня. Но с бумагами, которые могли бы пролить свет на историю моего исчезновения, всё непросто. Надлежит еще поработать здесь, в Москве. Справлюсь. В конце концов, я был и остался дознавателем. — Он посмотрел на Корецкую и добавил по-современному: — Следователем.

— А что вы надеялись найти не как следователь, а как человек? — спросила она.

Это был вопрос, на который сам Бельский ответа пока не знал. Потому сперва он промолчал, а потом, когда понял, что Алиса настроена дождаться ответа, произнёс:

— Не знаю, — сказал он наконец. — Вероятно, нечто, что соединило бы одно с другим.

— Что именно?

— Мою жизнь, — ответил он после паузы, — и её отсутствие.

Взгляд Алисы чуть изменился — стал внимательнее.

— Соединяет не музей, — сказала она. — И не опись.

— А что же?

— Люди, — ответила она. — Если они были.

Он посмотрел на неё уже прямо.

— Вы говорите о родне.

— Разумеется.

Бельский отвёл взгляд к окну.

— Я думал об этом, — сказал он.

— И?

— И не знаю, имею ли право искать. Меня для них не было.

Корецкая фыркнула — не сердито, а почти устало.

— Вот уж что точно не в вашей власти, Александр Платонович, так это решать за мёртвых и за потомков разом.

Он промолчал, она тоже. В машине стало очень тихо.

— Давайте без красивостей, — сказала она, отвернувшись обратно и положив руки на руль. — Вы боитесь не потому, что не имеете права искать. Вы боитесь, что искать будет некого.

Бельский сидел неподвижно.

— Возможно, — признал он.

— А ещё, — продолжила она, — боитесь, что кто-то найдётся — и это окажется хуже.

— Хуже чего?

— Хуже пустоты, — сказала она просто.

Он повернул к ней голову.

Корецкая смотрела прямо перед собой. Лицо её в полутьме салона сделалось жёстче, старше.

— Вы для себя самого-то что хотите найти? — спросила она. — Фамилию? Ветвь? Дом? Могилу? Или разрешение существовать дальше?

Последние слова она произнесла сухо, почти грубо, и оттого они прозвучали точнее всякого сочувствия.

Бельский ответил не сразу.

— Я хочу знать, оборвался ли мой род, — сказал он.

Корецкая кивнула.

— Вот. Это уже внятно.

— Вы поможете?

Корецкая снова включила мотор, но с места пока не тронулась.

— Если хотите, — сказала она, — я помогу поднять генеалогическую линию.

— Это займёт у вас время, — заметил он.

— У меня его теперь больше, чем я могу потратить.

Корецкая тронула машину с места.

Остаток дороги они почти не разговаривали. Несколько раз обсуждали какие-то мелочи. Корецкая улыбнулась, когда он рассказал о том, что Егор большую часть времени проводит в Мышкино. Она ответила — совершенно между делом, — что ей присвоили очередное звание. И кратко, но всё-таки рассказала о Штольце. Он поздравил. Она поблагодарила.

А потом как-то вдруг кончились разговоры. Не темы к ним. А само желание общаться, озвучивая какие-то фразы и подбирая слова. Они ехали и общались молча — каждый по-своему, в своей беседе. Но удивительным образом находя общий язык.

Когда машина остановилась у его дома, Корецкая не заглушила мотор и повернулась к нему, снова, как тогда, закинув ногу на перегородку.

— У меня есть кое-какие контакты, — сказала она. — Передам вам, и сама тоже буду искать. Но на быстрый результат не рассчитывайте. Если линия ушла далеко, придётся копать.

— Я умею копать, — сказал он и, улыбнувшись, добавил, бросив взгляд куда-то вглубь салона: — В деревне пришлось постараться, чтобы закопать яму от вашего автомобиля.

Она усмехнулась.

— Да. Это я уже поняла.

Он открыл дверь, но перед тем, как выйти, всё-таки задержался.

— Алиса Валерьевна.

— Ну?

— Благодарю вас.

Она посмотрела на него коротко, почти раздражённо — как человек, которому неудобно принимать благодарность за то, что он сам предложил.

— Идите уже, историк, — сказала она. — Пока я не передумала.

Он вышел, закрыл дверь и остался стоять на тротуаре, пока её машина не отчалила от тротуара и не выехала на дорогу.

Потом поднялся к себе.

В квартире было тихо. Может быть, даже слишком тихо, но возможно, он просто уже привык к шуму города. Или