Стёртый - Роман Никитин

И отчего-то подумал: эта женщина умеет ждать.

Когда они с Корецкой двинулись дальше по коридору к лифту, Бельский негромко спросил:

— Вы ей верите?

— В чём именно? — так же тихо отозвалась Корецкая.

— В её желании позаботиться о брате.

Корецкая нажала кнопку вызова лифта.

— Верю, — сказала она. — Но это не отменяет того, что она только что первой заговорила о наследстве, не произнеся этого слова.

Лифт приехал быстро. Уже заходя внутрь, Бельский оглянулся.

Сабурова всё ещё стояла у поста и что-то записывала на протянутом ей листке. Голова её была чуть склонена, и в этой позе было нечто почти девичье — если бы не годы, не усталость, не скорбная привычка ждать.

Двери лифта закрылись.

Корецкая смотрела перед собой.

— А ещё я верю в то, что ни я, ни Абрамян никого не извещали, где именно лежит Левитан. И что его собственный телефон остался на месте похищения.

— Я видел смартфон в его руках… — начал Бельский.

— Я тоже. Только не знаю… — Корецкая тряхнула головой. — Забудьте. Я, наверное, устала.

ГЛАВА XXVI. Историк

1

Возвращение в Москву вышло лишённым всякой торжественности.

Бельский и прежде замечал, что нынешний век не любит церемоний там, где достаточно действия. Никто не встречал его как человека, вернувшегося из вынужденного изгнания; не было ни рукопожатий, ни служебных докладов, ни хотя бы короткого «с возвращением». Просто однажды утром машина, присланная Корецкой, вывезла его из-под Можайска, а к полудню он уже вновь стоял у дверей собственной квартиры — с дорожной сумкой, папкой записей и тем особым чувством возвращения, которое сложно передать словами.

Ключ легко открыл замок — как обычно. Разве что глаз заметил какую-то новую штучку поверх дверного косяка. Раньше её не было, и о происхождении её Бельский не имел никакой версии. В прихожей пахло нежилым теплом и запахом застойной воды. Всё стояло на местах. И вместе с тем было немного чужим.

Он поставил сумку у стены, снял пальто, прошёл в комнату и отдёрнул штору.

Москва лежала за стеклом той же самой, что и прежде: широкой, многоголосой, бесстыдно живой. Потоки машин тянулись по магистрали, за серой дымкой прятался горизонт, до которого этот город жадно распростёр свою огромную площадь.

— Ну что ж, — сказал Бельский вполголоса. — Значит, опять служить.

Слово это пришло само и удивило его своей уместностью.

Он уже не был здесь гостем, как в первые дни. Не был и пленником обстоятельств. Даже вынужденное укрытие на даче Корецких — с его деревенской тишиной, сырым ветром и странным покоем — теперь виделось не изгнанием, а передышкой. Москва ждала его назад не как человека исключительного, а как ещё одну рабочую единицу в своей бесконечной, грохочущей, не знающей жалости машине.

И это почему-то утешало.

К вечеру он уже разложил вещи, проверил бумаги, аккуратно поставил на прежнее место книги, привезённые с дачи, и даже успел спуститься в лавку за хлебом и чаем. На следующий день следовало явиться к Абрамяну — возобновить свою, как тот выражался, экспертно-историческую деятельность.

Капитан встретил его без сантиментов.

— А, воскресли, — сказал Абрамян, едва Бельский вошёл в кабинет. — Очень вовремя. У меня как раз два акта по культурке висят и один музейный хрен требует особого подхода.

— И вам доброго утра, Сергей Сергеевич, — ответил Бельский.

Абрамян смерил его взглядом, в котором, как всегда, боролись насмешка и неохотное уважение.

— Вот за это я вас и ценю, Александр Платонович. Даже не поймёшь сразу — то ли издеваетесь, то ли и впрямь такой.

— Смею надеяться, что второе.

— Надейтесь, — буркнул капитан и подвинул к нему папку. — Историк. Разбирайтесь.

Так началась его новая московская рутина.

Утром — департамент или архив. Днём — работа с материалами, которые нормальный следователь счёл бы скучней канцелярской пыли: старые описи, инвентарные книги, музейные карточки, дореволюционные фотографии, выцветшие схемы зданий, справки о происхождении предметов, утраченных, найденных и перепутанных ещё до войны. Бельский погрузился в это дело с неожиданной для самого себя жадностью. Ему, воспитанному на живом разговоре, допросе, наблюдении за лицом и жестом, казалось прежде, что подобный труд сродни медленному удушению. Но теперь он видел в нём нечто иное: следы людей, пережившие их самих.

По вечерам он гулял.

Иногда без цели, иногда — в библиотеку. Постепенно выработался и маршрут: от дома к метро, от метро — на знакомые уже улицы, дальше — либо в читальный зал, либо просто по Москве, которая с каждым днём всё меньше поражала и всё больше поддавалась пониманию. Он уже почти не путался в подземке, не дивился скорости поездов и не озирался на каждом перекрёстке, как человек, внезапно очутившийся в чужой цивилизации. Чужой она быть не перестала, но утратила враждебную неясность.

Особую, не лишённую иронии отраду доставляло ему новое его звание при службе.

Историк.

Бельский иной раз усмехался сам себе, сидя над очередной книгой. Историком он теперь именовался в государственном ведомстве, где числился полезным специалистом по старым вещам, привычкам и смыслам. И всякий раз, когда ему приходилось разъяснять чью-нибудь полузабытую бумагу или смысл дореволюционной надписи, он чувствовал почти физически эту двусмысленность своего положения.

Историк, изучающий эпоху, которой никогда не знал.

Ибо Россия, в которую он родился, оборвалась для него в ноябре тысяча восемьсот двадцать четвёртого года. Всё, что последовало далее — от Николая Павловича до последнего государя, от железных дорог до великих войн, от революции до нового, ослепительно странного мира, — было для него не прожитым прошлым, а книгой. Часто — страшной, иной раз — непостижимой, но книгой.

В один из таких вечеров, сидя в читальном зале над сухими материалами о петербургском наводнении 1824 года, он впервые наткнулся на след.

След был ничтожен.

Не имя даже — формула имени.

«Личность и чин обладателя сего оружия установлены спустя лишь сорок два года после памятного события. Тело офицера, однако, обнаружить так и не удалось.»

Дальше шли должность, чин, дата. И ничего более. Подробная информация была дана в виде ссылки на «Военно-исторический музей» в Санкт-Петербурге.

Вот, стало быть, как.

Не гибель. Не спасение. Не тайна, о которой потомки спорят столетиями. Просто канцелярская формула. Человек вошёл в подвал — и не вышел. Бумага это зафиксировала. Жизнь продолжилась без него. Осталось только оружие.

К концу недели Бельский уже знал, что должен ехать в Петербург.

Не затем, чтобы увидеть