Стёртый - Роман Никитин

— Что именно?

— Всё. — Штольц убрал ладони и с каким-то отстранённым видом повесил их вдоль туловища. — Её участие в этом театре. Она не для этого. Она сильнее этого. Она — победительница, а не кукла.

— Что было дальше?

— Я спросил, могу ли я забрать её. Мне назвали цену. Я заплатил. Сразу же, не думая и не торгуясь.

— Кто назвал цену?

И вот здесь Алиса прокололась.

Не потому, что не знала, что спросить — отлично знала. Просто, когда Штольц сказал «победительница», перед её глазами на мгновение оказался облик той девчонки в майке-оверсайз. А не объекта сексуального насилия и эксплуатации.

И Штольц — этот бывший следак — заметил.

Понял, что только что наговорил и закрылся последним рывком — изо всех оставшихся сил.

— Да пошли вы все, — сказал он и усмехнулся. Руки его поднялись, он скрестил их на груди.

— Кто сказал? — спросила Алиса.

— Я не помню!

— Врёте.

Штольц вцепился в край стола и резко подался вперёд.

— Да! Вру! — почти закричал он. — Вру, потому что, если скажу правду, мне конец! Ты это хотела услышать? Конец! Мне! Не вам, не этой вашей блядской системе, а мне!

Алиса чуть склонила голову.

— Какая именно правда вас так пугает?

— Что это не я! — Он уже кричал. — Не я всё это придумал! Не я её туда тащил! Не я делал из неё… из неё…

Он задохнулся.

Алиса молчала.

— Я просто забрал её! — выдохнул он. — Забрал, потому что, если бы не я, её бы сожрали! Ты понимаешь это, дура? Сожрали бы! По кускам! А я её вытащил!

— И посадили в золотую клетку, — спокойно заметила Корецкая.

— Я её спас!

— Нет. — Она тоже подалась вперёд. — Вы её купили.

Он дёрнулся так, будто она ударила его по лицу.

— Не смей.

— Почему? Больно?

— Не смей так говорить.

— А как мне говорить? — всё тем же ровным голосом спросила она. — Что вы её из жалости приютили? Что вы, бедный, одинокий, уставший генерал, неожиданно открыли в себе талант психолога? Нет, Олег Германович. Вы заплатили за травмированную девочку и решили, что в силу понесённых расходов теперь имеете право на собственную версию любви.

Последнее было экспромтом, и Алиса понимала, что рискует. Риск оправдался. Штольц смотрел на неё с такой ненавистью, что иной человек, может быть, даже отшатнулся бы.

Она не отшатнулась. Они так и сидели друг напротив друга, подавшись лицом к лицу, то ли как влюблённые перед поцелуем, то ли как враги перед дракой.

Впрочем, и то, и другое — лишь разновидности одного и того же. Возбуждения. Выплеска гормонов в кровь.

Разница же между Алисой и Штольцем была в том, что она этот выплеск имитировала.

Он — нет.

— Где она? — прошептал Штольц.

— Жива, — солгала Алиса, потому что уже не была уверена.

И тут же увидела результат.

Штольц закрыл глаза.

Губы его дрогнули — не в улыбке, не в плаче. В каком-то почти детском, почти непристойном для мужчины средних лет облегчении.

Вот так, подумала Корецкая. Всё. Теперь ты мой.

— Где? — спросил он уже другим голосом. Не начальственным. Не следовательским. Обычным. Почти больным.

— Сотрудничает, — сказала она.

Это тоже была ложь, но ложь рабочая.

— Нет… — Он покачал головой. — Нет. Она бы не стала.

— Уже стала.

— Нет.

— Да.

— Нет!

Он ударил ладонью по столу так, что подскочил стакан.

За дверью снова послышалось движение, затем стихло. Кто-то явно прислушивался. Алиса знала, кто, но сейчас это было неважно. Она даже не шелохнулась.

— Катя рассказала, как получила документы, — сказала Алиса. — Как жила в Измайлово. Как оказалась у вас.

— Замолчи!

— …как вы учили её молчать и улыбаться.

— Замолчи!

— …как объясняли ей, что рядом с вами безопасно.

— Замолчи, я сказал!

— …как внушили ей, что это любовь.

Он вскочил.

На этот раз стул упал.

Штольц сделал шаг к ней, потом второй — и вдруг остановился, схватившись за край стола. Лицо у него стало серым — не бледным, а именно серым, как старая бумага.

Правая рука судорожно полезла к груди.

— Врача, — Алиса встала и крикнула это в сторону двери. Но крикнула спокойно, почти лениво. — Врача сюда, быстро.

Дверь распахнулась.

В кабинет влетели двое — дежурный сотрудник и медик, ожидавший рядом. Алиса знала о сердечной болезни Штольца и подготовилась заранее. Это был верх человеческого цинизма, но для Штольца у неё давно уже не оставалось ничего человеческого.

— Помогите ему, — спокойно сказала Алиса и отошла к окну.

Штольц попытался что-то сказать, но изо рта вышел только странный влажный звук. Его подхватили под руки, не дали рухнуть лицом в стол, опустили на пол.

Корецкая продолжала смотреть в окно. Там снег уступил место холодному дождю. Кто-то, прикрывшись портфелем, бежал от парковки ко входу в офис.

Позади Алисы суетились звуки. Кто-то порвал упаковку лекарства. Кто-то вызывал каталку. Отлетела и стукнула о пол пуговица с воротника сорочки Штольца.

Алиса обернулась, не сразу, потому что сразу — было бы поставить себя хорошей, инструментом добра. А это тоже ложь. Обернулась позже, всего на секунду. Их взгляды встретились. В его взгляде больше не было ни власти, ни высокомерия, ни следовательского опыта.

Только ужас.

Потом приехала каталка и его увезли.

В кабинете остались перевёрнутый стул, вода на столе и один из стаканов, лежащий на боку.

Алиса медленно выдохнула.

— Майор, — сказал кто-то у двери, — вам бы тоже показаться врачу.

Она обернулась.

— Зачем?

— Вы бледная.

— Тут освещение плохое, — ответила она. — Принесите еще стакан воды.

2

Инфаркт Штольца не убил, но добил его карьеру.

Официально — острое коронарное событие на фоне нервного перенапряжения. Госпитализация. Реанимация. Затем перевод в специализированное отделение под охраной и с ограничением контактов.

Неофициально — конец. Даже не пенсия. Просто завершение пути в структуре.

Пока он лежал под капельницами и аппаратами, система сделала то, что умеет лучше всего: быстро отделила ценный актив от токсичного. Служебная проверка, ещё вчера формальная, за трое суток превратилась в полноценный демонтаж карьеры. Старые решения, свежие звонки, сомнительные контакты, неучтённые пересечения, материалы по Щербе, косвенные увязки с кругом «неустановленных лиц» — по отдельности этого было недостаточно, но в сумме хватило, чтобы Олег Германович перестал быть фигурой, за которую хотят держаться.

Сначала его вывели из всех текущих процессов. Затем лишили доступа к материалам и внутренним контурам. Потом наверху приняли простое и, как это часто бывает, глубоко нравственное только по форме решение: генерал-лейтенанта юстиции Штольца надлежит убирать тихо, быстро и с