Стёртый - Роман Никитин

в силах, — продолжил Бельский, — я бы просил вас рассказать не о похищении как таковом. Об этом, уверен, госпожа Корецкая сумеет спросить лучше меня. Меня интересует иное.

Левитан нахмурился.

— Что именно?

Бельский положил руки на колени и ответил не сразу. Ему важно было не просто задать вопрос, но определить его так, чтобы и сам Левитан понял: речь идёт уже не о частном происшествии.

— Меня интересует, — сказал он, — стирание.

В палате воцарилась тишина.

Даже Корецкая чуть повернула голову от окна, хотя прежде словно бы и не слушала.

Левитан некоторое время смотрел на Бельского неподвижно.

— Выбираете крупные слова, — произнёс он наконец. — Прозвучало как прописными буквами.

— Я выбираю точные, — ответил Бельский. — Если ошибаюсь — поправьте.

Левитан отвёл взгляд.

— Нет, — сказал он тихо. — Не ошибаетесь.

Бельский кивнул.

— Тогда начнём с самого простого. Когда вы впервые поняли, что случай Сабурова не единственный?

Левитан хрипло усмехнулся.

— Вы сейчас ровняете Сабурова и Ланского в терминологии стирания?

Бельский кивнул, и Левитан продолжил после небольшой паузы.

— Сходство я увидел, когда понял — Сабуров ищет не спасения, а подтверждения. Права на жизнь дальше.

— Он хотел, чтобы мёртвый благословил живого. Отпустил смертный грех. Так?

Левитан поднял на него глаза.

— Да, — сказал он после паузы. — Именно так.

Бельский чуть наклонился вперёд.

— А теперь скажите мне вот что. До разговора с Сабуровым фамилия Ланского была вам известна? Я помню, вы её мне называли. Но насколько хорошо вы изучали эту персону?

— Достаточно хорошо. — Левитан нахмурился. — Я же копал историю «Нимба». Без Ланского там ничего не понять.

— Нет, — возразил Бельский. — Я спрашиваю не об известности как о факте. Я спрашиваю: было ли вам известно, что Виктор Ланской тоже оказался стёртым?

Вот теперь Левитан изменился в лице по-настоящему.

Не резко — как человек, которого ударили. А медленно, как человек, который внезапно увидел второе дно у давно знакомой вещи.

— Что? — переспросил он.

— Я задал вопрос ясно, — сказал Бельский.

— Нет, — отрезал Левитан. — Нет, этого я не знал. Сначала я знал лишь, что он пропал. Что потом по нему долго шли споры, а дальше всё схлопнулось. Но… — он осёкся. — Подождите. Откуда вы взяли, что Ланского тоже… стёрли?

Бельский не ответил сразу.

Он чувствовал на себе взгляд Корецкой. Та по-прежнему стояла у окна, но теперь уже не делала вид, что просто присутствует.

— Это стало известным недавно, — сказал он наконец. — И пока довольно узкому кругу лиц. Его стирание лишило его семью части наследства, положенного по закону. Но меня интересует не источник. Меня интересует следствие. Если Ланской не просто исчез, а был именно стёрт — что это меняет в вашем понимании истории?

Левитан облизнул губы.

— Всё, — сказал он.

— Будьте добры, расскажите подробнее.

— Это меняет сам тип события. — Он говорил уже быстрее, забывая про слабость. — Пропавший человек — это одна модель. Даже мёртвый без тела — всё ещё обычная модель. Но стёртый… — Он качнул головой. — Стёртый — это не жертва. И не беглец. Это человек, которого вывели из системы описания мира.

Бельский почувствовал, как внутри у него что-то холодно и точно встаёт на место.

Вот.

Вот то слово, которого ему недоставало.

Не просто уничтожение, не просто сокрытие.

Выведение из описания.

— Продолжайте, — сказал он.

— Если Ланской был стёрт, — Левитан теперь смотрел только на него, — то Сабуров жил не просто с чувством вины перед мёртвым партнёром. Он жил рядом с дырой. С отсутствием человека, который когда-то был, а потом перестал быть не биологически, а документально, социально, цифрово, юридически. Вы понимаете?

— Да, — ответил Бельский. — Очень хорошо понимаю.

Левитан моргнул. Видимо, только теперь до него дошло, кому именно он это говорит.

— Да, — повторил он уже тише. — Простите. Конечно.

— Не за что извиняться, — сказал Бельский. — Лучше скажите: Сабуров сам называл это стиранием?

— Нет. — Левитан задумался. — Он вообще говорил мало. И больше был зациклен на реинкарнации Виктора в моё тело. Ланской ему был нужен для… ну, как закрыть гештальт. Вернуть себе право жизни без чёрной дыры рядом, которая его затягивает внутрь.

Бельский нахмурился.

— Простите?

— Игорь Ааронович оперирует космологическими терминами, — вставил вдруг Корецкая. — Он вообще неожиданно образован во многих аспектах. Не только в цифровой дедукции. Даже в психологии преступника.

Они с Левитаном переглянулись, обменялись взглядами — не сказать, чтобы любезными, но со значением. В итоге Корецкая, улыбнувшись, снова отвернулась к окну.

Бельский поспешил разрядить атмосферу.

— Человек, излагающий ложь, не стал бы так тщательно подбирать образ, — сказал он. — Это, скорее всего, его собственное переживание. Или переживание, услышанное от того, кто подобное испытал.

Левитан откинулся на подушки.

— Хотите сказать, что Сабуров знал о стирании Ланского не как о побочном факте, а как о процессе?

— Именно это я и хочу установить.

Корецкая повернулась и шагнула от окна, но молчала.

Бельский продолжил:

— Теперь следующий вопрос. До встречи с Сабуровым вы полагали, что «Нимб» — это всего лишь компания, торговавшая репутацией?

— Не «всего лишь», — устало поправил Левитан. — Но да, в общем, так.

— А теперь?

Левитан долго не отвечал.

— Теперь я думаю, — сказал он наконец, — что они в какой-то момент перестали заниматься только репутацией. И начали работать со следом как таковым.

— Поясните, будьте так добры.

— Репутация в Сети — это ведь что? — Он говорил всё живее, забывая о собственной слабости. — Это не душа, не характер, не даже биография. Это совокупность отражений. Публикации. Архивы. Упоминания. Связи. Метаданные. Чужая память, переведённая в машиночитаемый вид. Если научиться управлять этим на пределе, то рано или поздно возникает соблазн не только чистить образ, но и… переписывать саму наблюдаемость человека.

— То есть стирать.

— Да, и это, — ответил Левитан. — Но знаете… я вот только что подумал…

Он замолчал, глаза его, доселе блестящие и живые, вдруг как будто повернулись куда-то внутрь. Молодой человек явно что-то обдумывал, что требует всей сосредоточенности и внешне делает человека несколько загадочным.

— А ведь можно не только стирать, — медленно произнёс Левитан. — Но и возвращать.

На эту фразу ни Бельский, ни, может быть, даже Корецкая не смогли ни ответить, ни даже сначала понять, что имеет в виду молодой человек на кровати. Бельский даже не сразу заметил, что сцепил пальцы слишком сильно.

— Что вы сказали? — спросил он.

— Я сказал: возвращать. — Левитан смотрел теперь прямо ему в глаза. — Если можно вывести человека из системы следов, значит, теоретически можно и ввести обратно. Не его самого, может быть. Но его право. Его имя. Его место. Его… наследство.

Бельский молчал.

Корецкая тоже.

Потому что именно сейчас разговор,