Стёртый - Роман Никитин

Формулировки были осторожными. Потеря доверия. Невозможность дальнейшего исполнения обязанностей. Проверка в связи с вновь открывшимися обстоятельствами. Всё то, чем прикрывают политическое умерщвление человека, ещё вчера считавшего себя частью несущей конструкции.

Для Корецкой это означало главное: у неё наконец появились основания не для дружеских бесед и оперативных манёвров, а для нормальной, полноценной следственной работы.

Катя Щерба, её документы, её фиктивная биография, её связь со Штольцем, его имущественное участие в её легализации, круг лиц, через который она прошла, — всё это перестало быть набором тревожных догадок и превратилось в материал, который можно было брать в производство уже не через боковую дверь, а по процедуре.

Осталось только добиться разрешения копать в этом направлении.

Этого разрешения ей не дали.

Якобия получил своё и закрыл проект «Штольц». Без торжеств, разумеется. Без отчётов в лоб и без благодарственных речей. Но задачу, ради которой он когда-то двинул Корецкую в сторону Штольца, можно было считать решённой: один из крупных внутренних хищников, умевших годами жить под мундиром системы и за счёт системы, был выведен из игры.

Алиса стала не нужна. Не в смысле вообще, а как активная сила.

Когда она приехала к Давиду Ираклиевичу, тот выслушал краткий доклад, не перебивая, налил себе чаю, выпил половину чашки и сказал лишь:

— Ну вот. Одним гнилым зубом меньше.

На этом тему Штольца в их разговоре закрыли, а попытки Корецкой объяснить, что ничего не закончено, что они уцепились только за верхушку айсберга — проигнорированы. Якобия в ответ лишь подливал чаю и улыбался, всё чаще и чаще переводя разговор на личное. В конце концов Алиса не выдержала и, вежливо попрощавшись, уехала.

На работе для ней всё закончилось ещё проще и одновременно неприятнее.

Её вернули в нормальную деятельность.

Именно так это и было сформулировано — без сантиментов, без признания заслуг как подвига, без намёка на исключительность пройденного участка. Словно она ненадолго выходила из штатного ритма по особому поручению, а теперь, когда поручение отработано, обязана занять своё место в строю.

Это её не устраивало, но она понимала — было бы хуже, если бы начали благодарить. А так — значит, никому не должна и никому не угрожает.

Повышение пришло буднично.

Сначала звонок из кадрового отдела. Потом вызов наверх. Потом папка с приказом, в которой между двумя листами про перераспределение нагрузки и временное исполнение чужих обязанностей лежало сухое уведомление: присвоить очередное специальное звание — подполковник юстиции.

Ни фанфар, ни рукопожатий, ни даже обязательной банальности про «заслужили».

Грачёв, вручая ей бумаги, только посмотрел поверх очков и сказал:

— Ну что, Алиса Валерьевна. Поздравляю. Теперь вы у нас совсем страшная. И мы с вами звёздами сравнялись.

Но третьего (или четвёртого?) предложения не сделал.

Она расписалась в журнале получения, забрала документы и ответила:

— Постараюсь соответствовать.

Выходя из кабинета Грачёва, она чуть не столкнулась с ассистентом из кадров. Девушка ойкнула, виновато потупилась и протянула ей конверт — почти пустой, лишь чуть-чуть подвздутый у края.

— Что это? — спросила она девушку.

— Ваши новые звезды, товарищ подполковник, — ответила та.

И отвела глаза, а потом как-то бочком-бочком обогнула Алису и быстрым шагом ушла по коридору. Кто-то из коллег, видевший эту сцену, не кивая и не поздравляя новоявленного подполковника, зашёл обратно в кабинет и закрыл за собой дверь.

Алиса пошла к себе.

По пустому коридору.

ГЛАВА XXV. Наследство

1

Здание госпиталя, где выздоравливал Левитан, выглядело очень дорого. Светлый камень, стекло, тихий двор с безукоризненно подстриженными кустами, охрана без лишней строгости, но с той спокойной собранностью, которую Бельский уже научился распознавать как признак настоящего запрета. Не для всех, разумеется. Лишь для тех, кому не следует входить.

Вот им поначалу и сообщили — не следует.

Корецкая, однако, сказала несколько слов, показала удостоверение и ещё какую-то бумагу из своей папки-планшета. Её собеседник — плотный, седой человек в костюме, по виду не врач и не охранник, — сначала слушал без удовольствия, потом с явным внутренним несогласием, а под конец всё же уступил. Не ей лично — бумаге. Или имени, которое за этой бумагой стояло.

Когда их провели в лифт, Бельский повернулся к Алисе Валерьевне.

— Должен ли я, — спросил он, — придерживаться некой заранее оговорённой роли?

Корецкая, не глядя на него, ответила:

— Да. Быть собой.

— Стало быть, я здесь лишь как историк?

— Нет, — сказала она. — Вы здесь как человек, которому Левитан уже доверяет больше, чем мне.

Бельский чуть качнул головой. Ответ ему не вполне понравился, но был понятен.

Лифт поднял их на пятый этаж. Коридор там был тих, как монастырская галерея. Двери палат — одинаковые, светлые, без внешних примет. Лишь у одной стоял стул, и на стуле сидел молодой человек в штатском. Завидев Корецкую, он поднялся. Они обменялись несколькими тихими словами; Бельский расслышал лишь фамилию Левитана и выражение «не больше двадцати минут».

Корецкая первой вошла в палату, Бельский — за нею.

Левитан сидел в постели, опираясь на высоко поднятую спинку, и что-то смотрел на экране смартфона. На нём была больничная одежда, придававшая его и без того осунувшейся фигуре особенно жалкий вид. Лицо заострилось, под глазами залегли тени, губы обветрились. Но взгляд был живой.

Увидев Корецкую, он заметно напрягся. Потом разглядел за ней Бельского — и выдохнул.

Бельский внутренне отметил это без малейшего удовольствия. Доверие, полученное так быстро и при столь странных обстоятельствах, всегда несло в себе не только удобство, но и груз.

А он однажды уже уронил этот груз на душу английской девочки.

— Добрый день, Игорь Ааронович, — сказала Корецкая.

— Добрый, — отозвался Левитан. — Если это теперь так называется.

Корецкая не ответила на остроту.

— У нас немного времени. Я обеспечила допуск и формальный статус беседы. Считайте, что это следственное мероприятие в свободной форме. Всё, что вы сообщите, при необходимости будет оформлено позже.

— Прямо праздник доверия, — пробормотал Левитан.

Корецкая подвинула к кровати стул, но не села. Вместо этого обернулась к Бельскому:

— Александр Платонович, прошу.

Вот так, без предисловия, и передала ему разговор.

Бельский приблизился к постели и, помедлив мгновение, занял стул так, чтобы не нависать над больным. Корецкая отошла к окну и осталась там — не вмешиваясь, но и не исчезая из поля зрения.

— Здравствуйте, Игорь Ааронович, — сказал Бельский.

— Здравствуйте, Александр Платонович.

— Прежде всего позвольте выразить мою искреннюю радость по случаю того, что вы живы.

Левитан усмехнулся.

— Спасибо. Меня это, как ни странно, тоже радует.

— Тогда, если вы