Стёртый - Роман Никитин

Когда в дверь позвонили, он уже был готов.

На сей раз за ним прислали не чёрную служебную машину, а тёмно-синий седан без опознавательных знаков. За рулём сидел незнакомый мужчина лет сорока, в гражданском. Он поздоровался коротко, без лишних слов, открыл Бельскому заднюю дверь и больше за всю дорогу не произнёс ничего, кроме финального: «Приехали».

Дорога заняла около часа.

Сначала вдоль окон ползла Москва — светофорами, развязками, многополосным движением, огнями торговых центров и жилых башен. Потом город начал редеть, расползаясь вширь и вниз: коттеджные посёлки, заправки, редкие склады, участки леса. Наконец машина свернула с большой дороги на загородную — двухполосную, тёмную, с редкими фонарями и мокрым от недавних дождей асфальтом.

Бельский смотрел в окно и думал, что будет дальше. Страха он не испытывал. Была настороженность. Он уже понял, что в этом веке всё решается так же, как и в его родном: не только законами и доказательствами, но и невидимыми связями, долгами, уровнями доступа, личными знакомствами и теми полуформальными трапезами, где решают больше, чем в канцеляриях. И вот этот «дружеский ужин» виделся ему одним из таких трапез.

Машина остановилась у высоких ворот, за которыми виднелся дом — не дворец и не особняк в столичном смысле, но просторный, двухэтажный, явно добротный, с тяжёлой крышей и большими окнами. Свет внутри был тёплый, жёлтый, домашний. По двору, подсвеченному фонарями, ветер гонял несколько сухих листьев.

Водитель вышел первым, открыл калитку и молча указал рукой на дорожку к крыльцу.

На крыльце уже стояла Корецкая.

Она была в тёмном плотном платье с длинным рукавом, поверх которого набросила тонкий, почти мужского покроя жакет. Волосы убраны назад, лицо спокойно, но слишком уж торжественно для обыкновенного ужина в кругу друзей.

— Здравствуйте, Александр, — сказала она. — Вы пунктуальны, как всегда.

— Добрый вечер, Алиса Валерьевна.

Она на секунду задержала на нём взгляд — быстрый, оценивающий, как будто проверяла, не передумал ли он по дороге, не развернётся ли к машине, — и кивнула.

— Проходите. Все уже здесь.

«Все» — интересное слово, подумал Бельский, поднимаясь по ступеням.

В прихожей их встретил Храпов. Подполковник тоже был в штатском, но, как и полагается людям его склада, одежду выбирал по принципу «лишь бы не мешала»: тёмные брюки, свитер, пиджак, который на нём сидел так, будто он уже лет десять собирался сдать его в глажку, да всё руки не доходили.

— Александр Платонович, — сказал он с неожиданной теплотой. — Рад, что приехали.

— Взаимно, Игнат Андреевич.

Они обменялись рукопожатием. И только после этого Храпов отступил в сторону, открывая проход в гостиную.

Там у окна, чуть в стороне от накрытого стола, стоял высокий мужчина.

Он обернулся на звук шагов — и Бельский сразу понял две вещи.

Первая: это отец Корецкой.

Вторая: старым словом «боевой» этого человека исчерпать невозможно.

Сходство с Алисой читалось безошибочно — в скулах, в глазах, в линии рта. Её отец был ростом с Бельского, но шире в плечах и в кости. Волосы его уже почти полностью поседели, но держался он так прямо и легко, что возраст угадывался лишь по лицу — на взгляд Бельского, мужчина подбирался к семидесятилетию. На нём был тёмный, безукоризненно сидящий костюм, но гражданская одежда не могла сделать его штатским. Казалось, это просто ещё одна разновидность его военной формы.

Мужчина подошёл сам.

— Валерий Валентинович Корецкий, — представился он.

Голос был негромкий, но из тех, которых всегда слышно. Бельский пожал протянутую руку.

— Александр Платонович Бельский. Честь имею.

Корецкий посмотрел ему прямо в глаза — без нажима, но и без малейшей рассеянности. Так смотрят на человека, которого собираются не просто запомнить, а измерить.

— Наслышан, — сказал он.

Бельский чуть склонил голову, не пытаясь угадать, что именно входит в это «наслышан».

— Прошу к столу, — произнёс хозяин дома. — Ужин стынет, а разговор, полагаю, будет долгим.

Стол был накрыт без вычурности, но основательно. Не ресторанно, а по-домашнему хорошо: мясо, рыба, печёные овощи, тёплый хлеб, несколько закусок, бутылка красного вина и бутылка чего-то крепкого в низком стекле. Сервировка аккуратная, но не парадная. Сели парами — Корецкая справа от отца, Храпов и Бельский — напротив.

Первые минут десять разговор шёл именно так, как и должен был. Обсудили дорогу, осень, московские пробки, очередной налёт беспилотников, недавний дождь, который, по выражению Храпова, «снова превратил Подмосковье в тактическое направление». Корецкая фыркнула на это и заметила, что двадцать лет уже в полиции, а в голове всё карты да планы. Валерий Валентинович слушал больше, чем говорил, лишь время от времени задавая Бельскому короткие вопросы — о книге, которую тот сейчас читает, о том, как ему живётся на верхнем этаже, не угнетает ли город, не тяготит ли одиночество.

Вопросы были просты лишь на вид.

Его не расспрашивали — его проверяли.

Причём проверяли не на факты, а на склад ума, на ритм ответа, на способность держаться, на чувство меры, наконец. И на то, в какой степени он уже освоился в нынешнем мире и не начнёт ли, столкнувшись с прямым вниманием сильных людей, заискивать или ерепениться.

Он отвечал честно и сдержанно. Одиночество, сказал он, вещь не всегда тягостная — особенно если человек не пуст внутри. Город огромен, но уже не пугает. Верхний этаж благоприятен для мыслей, а ещё больше — для обращений к Богу. К книгам здешнего века он привыкает медленно, но с интересом. Особенно к тем, где ещё слышится живая русская речь.

— Булгаков, например, — вставила Корецкая.

— Именно, — кивнул Бельский. — Удивительный писатель.

— Уже добрались? — спросил Храпов. — И как вам москвичи и квартирный вопрос?

Алиса снова фыркнула, но промолчала.

— Я прочитал только «Белую гвардию», и сейчас перечитываю.

Храпов уткнулся в тарелку, а Корецкий спросил:

— Ну и как вам книга?

Причём спросил именно так, что прописная буква в слове «книга» буквально слышалась. Бельский чуть помедлил.

— Болезненно.

Валерий Валентинович впервые с начала ужина заметно оживился.

— Это хорошее определение, — сказал он. — Немногие так отвечают.

— Русскому человеку, — отозвался Бельский, — должно быть больно читать о том, как рушится его дом. Даже если дом этот рухнул задолго до его рождения.

После этой фразы за столом впервые повисла настоящая пауза. Храпов продолжал изучать тарелку, рассматривая картофель как важный служебный документ. Корецкая опустила глаза в бокал. А отец её, наоборот, поднял взгляд на Бельского и задержал его уже дольше прежнего.

— Вы любите точные формулировки, Александр Платонович, — сказал он.

— Стараюсь.

— Это хорошо. В нашем ремесле без них тяжело.