Стёртый - Роман Никитин

Он усмехнулся — едва заметно.

— Ну что ж, — сказал он отражению. — Стало быть, служба продолжается.

Эпилог. Алиса

Времени подумать ей дали много. Систему налаживали и настраивали неделю, и сейчас, глубокой ночью восьмого дня, до сих пор приводили в порядок. Когда Алиса приехала к дому Бельского, двое в штатском уже стояли у машины, третий вышел из подъезда, кивнул и коротко доложил:

— Поднялся к себе. Контур поставили, последний прогон. Тестируем.

Потом ушёл. Тестировать, надо полагать.

Алиса стояла на ветру, сунув руки в карманы пальто. Хотелось курить — до одури. Но вейп остался в машине, а машина обещала тепло и уют, совсем не то, чего ей сейчас хотелось.

Она отошла к подъезду и спряталась от ветра в бетонную нишу. Чёрт, и чего ж сразу-то не додумалась?

Алиса злилась на себя, потому что на отца злиться не получалось. Хотя надо бы, конечно. Утренняя сцена, когда он вот так взял и вывалил на неё всё про Бельского и ему похожих, вызвала у неё ярость. На всё и всех. И что она узнает об этом последней. И что Храпов, обнаруживший очередной анахронизм, сначала позвонил отцу, а уж потом пригласил Алису на знакомство со «странным типом». И что подобные случаи, оказывается, уже фиксировались разведками других стран. И что гости из прошлого стали появляться всё чаще.

А она, наивная душа, еще месяц назад перемещения во времени допускала только в дурацких фильмах!

Потом, конечно, пошла к отцу извиняться. Как обычно. А он и не обиделся. Тоже как обычно.

Но звонить Бельскому она отказалась — пусть этот хитрован из ЦАО приглашает того на ужин.

Она поёжилась. Ветер сменил направление, и теперь добивал и в нишу, куда она спряталась.

Ладно. Плевать. Сейчас — работа. Принять. Убедиться, что всё как положено.

Алиса вышла из укрытия и, придерживая полы пальто, дошла до скромного фургона на углу здания. Дверь сдвинули, едва она подошла. Из тёмного, мерцающего светом мониторов нутра на неё смотрел один из людей отца.

— Всё? — спросила она.

— Да, Алиса Валерьевна, — ответил он. — Вот только что закончили.

— А какого хрена не говорите? Я тут мёрзну, стою…

Молчание. Нет вопроса — нет ответа.

— Если что-то сдвинется — сразу мне.

Из фургона на неё посмотрели… не с вызовом, не с отказом — просто оценили саму формулировку. Потом исполнитель кивнул:

— Если что-то сдвинется, вас поставят в известность.

Вот и ответ.

Она усмехнулась — как обычно в таких случаях, чуть-чуть, уголком рта.

— Доброй ночи, — сказала Корецкая.

— Доброй ночи.

Дверь задвинулась. Она осталась на ветру, который теперь дул вообще откуда-то сверху, отскакивал от земли и задувал под пальто снизу. Совсем неприятно…

Она подняла голову.

Окно Бельского горело на самом верху — обычным светом многоэтажки. Остальной дом уже в основном спал. Где-то мигал телевизор, где-то на кухне стояла одинокая лампа, но верхний этаж был виден сразу. Его окно. Безошибочно.

Фургон завёлся и уехал, моргнув на прощание аварийкой.

Алиса вынула руки из карманов пальто, потому что это их не грело, и сунула подмышки. Очередной заряд ветра спутал волосы, резанул в ухо холодным ножом.

«Эдак и замёрзнуть можно», — подумала она.

Но уезжать не хотелось.

Домой — тем более.

Там её никто не ждал. Это, в общем, давно уже не было ни драмой, ни трагедией. В тридцать семь лет глупо разыгрывать перед самой собой сцену одинокой женщины, которую не понимает мир. Мир всё понимает. И ты его понимаешь. Просто так вышло: есть квартира, работа, машина, дела, курево, несколько человек, которым можно позвонить ночью. И нет человека, к которому хочется приехать без повода.

Точнее, до недавнего времени не было.

Она снова посмотрела вверх.

Тянет, честно подумала Алиса. Чего тут вокруг себя круги-то нарезать. Тянет. И не как к коллеге. И не как к «интересному феномену». И не как к редкому собеседнику, которому можно сказать лишнее и не пожалеть.

Тянет как к мужчине.

Она и сама не заметила, когда перестала морочить себе этим голову. Наверное, не сегодня. И не вчера. Просто в какой-то момент накопилось достаточно, чтобы перестать врать себе. Высокий, сильный, местами страшноватый, бесконечно чужой и потому особенно понятный на фоне своих. Мужчина, который смотрит прямо, молчит к месту, не суетится, не лезет в душу и не путает желание с правом. В её возрасте уже не влюбляются в «типы». В её возрасте либо хочешь человека, либо нет.

Она хотела.

Хотела подняться наверх, позвонить в дверь и, когда он откроет, не придумывать никакого предлога. Не нести служебную чушь. Не играть в «проезжала мимо». Не изображать из себя друга, коллегу или командира. Просто сказать: можно я войду? И остаться до утра.

Она даже знала, что не будет потом себя за это ненавидеть. Тридцать семь — хороший возраст для честности. Уже можно не устраивать перед зеркалом спектаклей о достоинстве, судьбе и правильном моменте.

Можно просто признать: да, я хочу к нему на ночь.

И всё.

Она пошла к подъезду.

Быстро, не раздумывая. Если остановишься — начнёшь объяснять самой себе, что не надо. А ей не нужны были объяснения. Она взрослая женщина, не монашка и не школьница. И уж точно не обязана получать разрешение у своего самолюбия.

Пять шагов.

Семь.

Десять.

И свет наверху погас.

Алиса встала, как вкопанная. Вот так, прямо под окнами, за двадцать метров до железной калитки во двор, к которой знала все коды — и обычные, и для спецслужб. Она стояла и смотрела в тёмный прямоугольник.

Вот и всё.

Он выключил свет — может, лёг, может, просто ушёл в другую комнату, может, вообще сейчас стоит у окна, но её не видит. Неважно. Важно другое: момент ушёл. Подниматься теперь значило бы ломиться в ночь к человеку, который, возможно, уже окончил день. А она не любила вторгаться туда, где дверь уже закрыли.

Да и к чёрту.

Алиса выдохнула сквозь зубы, развернулась и пошла обратно к машине. Села за руль, не заводя двигатель, и несколько секунд сидела неподвижно.

Смешно.

Её ещё ждёт болгария-румыния-грузия, липовые паспорта, аккуратная сборка людей через три границы, а потом ещё этот тихий верхний круг, где всем всё про всех известно, но вслух ничего не называется. Вкусная поляна, да. И она не собирается с неё уходить. Не для того носом рыла. Но думает сейчас не об этом,