Стёртый - Роман Никитин

Крепкое налили после горячего.

Храпов поднял рюмку первым.

— Ну, за знакомство, что ли, — буркнул он. — И чтобы оно всем нам пошло на пользу, а не как обычно.

Корецкая усмехнулась:

— Тост настоящий, полицейский.

— А ты каких хотела? — ответил он. — Чтоб с поэзией и фольклором — это к отцу твоему.

Валерий Валентинович неторопливо поднял бокал с вином.

— Игнат по-своему прав, — сказал он. — Выпьем за то, чтобы случайные встречи оказывались не случайными.

Сдвинули бокалы.

Пили немного. Никто не напивался и не собирался.

После первой рюмки и первого бокала разговор пошёл глубже — и одновременно проще. Уже без мелкой светской шелухи.

Заговорили о службе. О том, как меняется человек, когда долго живёт внутри системы, где ошибку оплачивают не деньгами и не выговором, а чужими жизнями. Храпов припомнил какой-то старый случай — без имён и дат, но ясно было, что речь о проваленной операции. Корецкая сухо добавила деталь, от которой случай заиграл совсем другими красками: провал произошёл не из-за ошибки в поле, а из-за трусости на уровне согласований. Валерий Валентинович не стал ни спорить, ни продолжать, а только заметил:

— Больше всего бед всегда приносят не подлецы. Подлецы предсказуемы. Больше всего бед приносят люди благоразумные.

— Хотят дожить до пенсии, — хмыкнула Корецкая.

— Дожить и при этом не испачкаться, — поправил её отец.

Бельский слушал, не вмешиваясь, но узнавал интонации. Узнавал и то, что за этими словами стоит: не отвлечённая философия, а реальная, многолетняя работа на краю дозволенного и возможного.

Потом, почти незаметно, разговор сдвинулся к нему самому.

Не резко. Не так, чтобы «ну а теперь, Бельский, расскажите-ка нам». Нет. Просто Храпов спросил, как ему даётся современная техника, Корецкая вставила пару язвительных замечаний про «думающие машины в бездумных руках», а Валерий Валентинович поинтересовался, правда ли, что он освоил компьютер без посторонней помощи? А потом вдруг задал вопрос, от которого у Бельского всё внутри на миг подобралось.

— Скажите, Александр Платонович, — произнёс он, разламывая хлеб, — вы уже перестали каждое утро ждать, что проснётесь в своём времени?

За столом стало тихо.

Даже Корецкая не издала ни звука.

Бельский очень медленно положил нож рядом с тарелкой.

— Вы задаёте вопрос, на который невозможно ответить коротко, — сказал он.

— А я никуда не спешу, — спокойно ответил Корецкий.

Бельский посмотрел на него. Потом на Храпова. Затем на Алису.

И понял: вот оно. Все прежние разговоры, все эти осторожные касания его прошлого и настоящего вели именно сюда. Не к разоблачению — к признанию.

Он не стал делать вид, будто не понял.

— Нет, — ответил он наконец. — Не жду. Первые недели ждал. Теперь — нет.

— Почему? — спросил Корецкий.

— Потому что человек живёт там, куда поставил его Господь, — сказал Бельский. — Я слишком уже немолод, чтобы позволить себе в этом сомневаться.

Храпов выдохнул — незаметно, но Бельский услышал. Корецкая смотрела в стол, но губы её дрогнули так, словно она очень старалась не вмешаться раньше времени.

— Хороший ответ, — сказал Корецкий. — Очень зрелый.

— А теперь, раз уж мы заговорили прямо, — вступил Храпов, отставляя рюмку, — давайте без лишнего хождения вокруг столба. Александр Платонович, вы ведь уже поняли, что ваша история не осталась тайной.

— Понял, — ответил Бельский.

— И когда поняли?

— Почти сразу, — ответил он. — Когда вместо того, чтобы отправить меня к психическим, вы позвонили Алисе Валерьевне.

Корецкая засмеялась уже заливисто, её отец широко улыбнулся. Храпов ещё секунду смотрел на Бельского, потом тоже хохотнул.

— Вот за это я вас и уважаю, — сказал он, поднимая полупустую рюмку. — Честность без истерики.

Но его тост, если это был он, никто не поддержал.

Валерий Валентинович, всё ещё улыбаясь, произнёс:

— Наверху знают о вас, — произнёс он. — Давно. Не в деталях, но достаточно. И решение по вам приняли почти сразу. Вот как только Алиса провела вас через обитель греха, и вы показали себя стоиком.

Бельский медленно кивнул.

— Позволю себе уточнить: какое именно решение было принято?

На этот раз ответила Алиса.

— Вас не будут трогать, — сказала она. — Не будут изолировать или разбирать на винтики из научного любопытства. Но и не будут официально признавать тем, кто вы есть, — сами понимаете почему. Но и вычёркивать вас из системы никто не собирается.

Храпов потёр переносицу и буркнул:

— Проще говоря, вам дают жить.

— И работать, — добавил Корецкий.

Бельский выдержал паузу.

— За что такая милость? — спросил он наконец.

— Не милость, — поправил Валерий Валентинович. — Интерес.

— Интерес к моей персоне?

— К вашим возможностям. К вашей устойчивости. К вашей… — он чуть помедлил, — способности существовать вне привычной причинно-следственной логики и при этом не развалиться умом.

— Очень расплывчатое определение, — сказал Бельский.

— Другого нет.

Несколько секунд все молчали.

Потом Храпов, будто устав от сидячей дипломатии, поднялся, вышел из комнаты и вскоре вернулся. В руках у него был небольшой серебристый ящик — не чемодан, а скорее жёсткий футляр для ценной вещи.

Он поставил его на стол — аккуратно и как-то торжественно.

Корецкая не смотрела на Бельского — её занимали манипуляции Храпова. А вот её отец — смотрел именно на него.

— Это тоже часть решения, — сказал он, заметив внимание Бельского.

Храпов тем временем отщёлкнул замки и откинул крышку.

Внутри, на тёмной подкладке, лежал кортик.

Не похожий. Не такой же.

Его. Тот самый, из музея.

Бельский не сразу понял, что уже стоит. Сердце ударило раз, другой, и в груди возникло почти реальное чувство нехватки воздуха.

Кортик лежал безмолвно, чуть поблёскивая латунью оправы. Чёрная рукоять. Простой, может быть, даже невзрачный.

Его кортик.

Настоящий.

Бельский шагнул ближе, но не коснулся. Только смотрел.

Корецкая наконец подняла на Бельского глаза.

— Хотите? — спросила она тихо.

Бельский протянул руку и взял кортик. Вес, форма, ощущение. Всё вернулось в точности. Словно для оружия и не прошло двух веков.

Он медленно вынул клинок из ножен. Сталь не звякнула, не лязгнула — шепнула.

Бельский смотрел на лезвие, и лицо его, обычно столь строго управляемое, на миг стало совсем беззащитным. Будто не взрослый мужчина стоял посреди освещённой гостиной, а тот самый капитан-лейтенант, ещё не знающий, что впереди у него не один бой, не одна утрата и не один век.

— Это… это он, — сказал он наконец. Голос прозвучал глухо. — Мой.

— Мы знаем, — ответил Корецкий.

Бельский ещё несколько секунд смотрел на клинок, потом очень аккуратно вложил его обратно в ножны и поднял голову.

— Когда вы узнали? — спросил он. — Что я… что из…

— Мы не узнали, — ответил Корецкий. — Мы запустили проверку сразу же, как только Игнат