Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Норвудское дело - Евгений Бочковский

– Дело в том, Холмс, что мы с вами сыщики, – пояснил я. – Уже много лет. Знаменитые. Настолько, что о нас пишут рассказы. – Чтобы поддержать его дух, я решил не уточнять, что в этой связи является причиной, а что – следствием.

– Так она пришла к нам, говорите? – спросил Холмс, и его лицо просветлело, так как после этого картинка полностью сложилась, хоть и вверх тормашками, и теперь в его голове кое-что начало становиться на свои места, что он и подтвердил следующим вопросом.

– И что она хотела? Эта… как вы сказали… мисс Морстен?

– Она наша клиентка. Вы только что добыли ей превосходное состояние. Не припоминаете?

– Превосходно припоминаю, что где-то потерял собственное. Тоже не так давно.

– Потерпите еще немного, Холмс. Именно потому, что ваше состояние вызывает опасения, мы едем в полицейский участок.

– С каких это пор в участке снимают опасения? – Холмс перевернул платок и прижал его к лицу менее окровавленной частью. – Но вы что-то говорили про наш успех. Я так и не понял, в чем он состоит.

– Бог мой, Холмс! – удивился я. – Вы еще не поняли? Вы нашли сокровища!

– Откуда такая уверенность?

– Разве вы не успели заглянуть в мешок?

– Насколько мне помнится, я успел подумать, что, как только выберусь из ямы, сразу же это сделаю.

– Жаль, что вы не успели выбраться из ямы, – признал я. – Но всё равно нет смысла сомневаться, что там именно то, что мы искали.

– К чему эти догадки, если мы можем заглянуть в него сейчас! – предложил Холмс и, заметно оживившись, приподнялся со скамейки. – Что нам мешает?

– Поверьте, Холмс, в этом нет никакой нужды, – запротестовал я, так как мне подумалось, что то, что нам мешает прямо сейчас заглянуть в мешок, не прибавит Холмсу положительных эмоций, таких нужных в его состоянии. – Я превосходно слышал, как он звякнул, и думаю, что он не соврал.

– Кто?

– Мешок. Когда вы его опустили на землю, он издал очень многообещающий звук.

– Даже если он обращался именно к вам, хотелось бы знать, каким образом вы уловили его интонацию. И что же вам наобещал мешок?

– Смейтесь сколько угодно, Холмс, но так капризно отзываются на небрежное обращение только очень дорогие предметы искусства. Попробуйте так же шмякнуть на землю скарб ржавой утвари жестянщика и сами убедитесь: небо и земля!

– Ну хватит, с меня довольно! – Холмс перестал шарить наугад под скамейкой и обратил всё свое внимание на меня. – Я же вижу вас насквозь, Ватсон, вы явно темните. Куда вы дели мешок?

– Он едет в другом кэбе.

– Что за чертовщина! – выругался Холмс, обретая вместе с раздражением заряд сил, что еще совсем недавно только порадовало бы меня. – Как вы могли оставить без присмотра свое будущее богатство! Честное слово, Ватсон, если вы сейчас скажете, что оно из спеси не пожелало ехать вместе с вами и затребовало себе отдельный экипаж…

– Успокойтесь, – сдался я. – За ним присматривает Лестрейд.

– Кто?!?! – Холмс подскочил так, что чуть не вывалился из кэба. – Лестрейд?!?!

– Это такой инспектор полиции, а полиция – это…

– Нет надобности объяснять мне род занятий этого субъекта! Если отбросить ничего не значащие условности, он получает жалованье ровно за то, что сует палки нам в колеса.

Эти слова вызвали во мне невольное уважение к Лестрейду. Я видел удар и наблюдал его последствия. Первую часть пути в участок Холмс выглядел настолько неважно, что слушал мой пересказ норвудского дела с лицом ребенка, дождавшегося сказки на ночь: разинув рот и часто хлопая расширенными от восторга глазами. Оказалось, что даже наша многолетняя хозяйка миссис Хадсон нуждалась в представлении заново, а ситуация с растущей задолженностью огорчила Холмса до слез. Сам факт, что мы вынуждены платить и недоплачивать какой-то престарелой женщине, как и то, что у него есть какой-то брат Майкрофт, привел гордого Холмса в тягостное недоумение, тогда как история про загадочного чудака Дойла, строчащего рассказы к нашей выгоде и к неудовольствию Скотленд-Ярда, наоборот, развеселила настолько, что я испугался, что его громкий заливисто-хихикающий фальцет донесется до слуха наших сопроводителей. Радость Холмса поутихла лишь тогда, когда в ответ на просьбу познакомить его с этим замечательным чертякой Дойлом я поведал ему, что такое сделается возможным только после того, как этот чертяка сам пожелает подобного знакомства. И лишь один инспектор оказался слишком крупным предметом, чтобы проскочить в дыру, через которую память Холмса, подобно его кровоточащему носу, истекала прошлым.

– В данном случае палки зачехлены, он заинтересован в том, чтобы наши колеса добрались туда же, куда следуют и его, – заметил я. – Но я рад, что вы что-то помните.

– Я всё вспомнил, – с особенным ударением на «всё» откликнулся Холмс. – Всё.

– Надеюсь, я поспособствовал этому?

– Безусловно. Однажды, когда вы доведете меня до апоплексического удара, я вспомню даже собственное рождение. Как он тут оказался?

– Вы о Лестрейде?

– Разумеется. Или у вас еще кто-то припасен?

– Не знаю, – пожал я плечами.

– И вы позволили ему заграбастать сокровища?! Украсть мой трофей! В голове не укладывается!

– Что значит украсть? Думаю, он не станет отрицать ваше первенство. Найдется масса свидетелей того, что находка принадлежит вам и никому больше.

– Масса свидетелей?!

– Да, Холмс! Парк оказался буквально напичкан полицейскими.

– Кошмар! – застонал Холмс. – Теперь понятно, почему мы едем не в больницу.

Ответить я не успел. Как раз в этот момент движение закончилось. Мы прибыли.

Глава двадцать восьмая. Карты на стол

Из записей инспектора Лестрейда

– Мистер Шолто, вы имели намерение выразить свое неудовольствие по поводу проявленного к вам отношения. Прямо сейчас вы можете это сделать.

Тадеуш стоит, засунув руки в карманы, будто демонстрируя, что в любой момент, когда захочет, может закончить беседу и уйти. Верит ли он сам этому?

– Беда ваша в том, инспектор, что вам снова что-то показалось. Для начала я послушаю вас, а уж потом решу, можно ли чем-нибудь помочь вашей мнительности.

Он садится с видом, будто делает одолжение, разваливается на стуле, закинув ногу на ногу. Благодаря пасквилянтам вроде Дойла среди публики бытует мнение, что в отношениях полицейских с допрашиваемыми именно первые склонны позволять себе недопустимые вещи. Нахальство Тадеуша – лишь один из примеров того, как несправедливо сие заблуждение. Но сегодня особенный день, и Шолто достоин снисхождения хотя бы потому, что отчасти вынужден так себя вести. Запас сил близок к истощению. В одолжении более всего нуждается он сам. Почему бы и нет? Последнее. Сегодня он уже отсюда не вырвется.

В комнате нас двое. Бартнелл