От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

– Дорогие мои, мы обрели друг друга, и постановляю, чтобы такие праздничные семейные торжества стали традицией. Частить не будем, однако и слишком затягивать с нашими встречами незачем. А подведёт итоги сегодняшнего застолья хозяйка этого прекрасного стола… Ульяна, тебе слово.

Для Ульяны такой поворот стал полной неожиданностью. Мелькнула в памяти незабываемая сцена первого знакомства с Кондратом Егорычем в кабинете Бобкова, когда внезапно выяснилось, что перед ней отец её второго мужа, свёкор, которого заочно она безумно боялась. И вот сейчас опять внезапность, снова приходится говорить с чистого листа.

Освежила свою чашку, встала.

– Родные мои! Родные не в ласкательном, а в буквальном смысле. Я счастлива, что мы собрались вместе и, извините за сравнение, провели инвентаризацию родственников. Собрались не в московском ресторане, а здесь, в Батурино, где остро ощущаешь перемены жизни. Знаете, родные мои, в Батурино уже объявилась дама с собачкой, да-да, они купили дом, и она прогуливает супербелого шпица, самый дорогой окрас. Я подумала, не пойти ли на курсы грумеров – фасонной стрижки собак, говорят, прибыльное дело. В Батурино комнатное собаководство наверняка будет развиваться… Ладно, шутки в сторону. Сегодня я услышала радостную новость. Варя! Ты не представляешь, как я рада. Вместе мы горы свернём. А что Матвей станет директором здешнего завода, это вообще невероятная удача. Кондрат Егорович, помните, вы рассказывали, как прекрасно руководили колхозом Матвей и его отец?

– Совхозом, – поправил Кондрат.

– Какая разница… Так вот, родные мои, жизнь продолжается. Теперь, когда мы вместе, у нас новое видение мира. Рукопожатье поколений состоялось. Пусть наши дети – вот они, от мала до велика – запомнят это замечательное застолье, и пусть на долгие времена оно станет традицией. Кондрат Егорович, за вас, нашего родоначальника, Героя Родины!

– Ну и славно, – не столько для окружающих, сколько для самого себя молвил Кондрат.

18

Мартына хоронили на Троекуровском.

Стояла поздняя осень. Дождя не было, однако сырость напоминала о себе всюду – под ногами, в воздухе, на остатках пожухлой, повисшей листвы и, конечно, сумрачным серым небом.

В последние годы Кедров с Глебом Мартыновым не пересекался, полувековая спайка сошла на нет, и не по его вине. Он много раз звонил Мартыну, предлагая встретиться в питейном заведении на выбор, приглашал в гости, рвался навестить. Но Глеб, ссылаясь на самочувствие, отнекивался. Потом и вовсе перестал отвечать на звонки. Но однажды ответила Наташа, Кондрату удалось разговорить её, и он понял, почему Глеб отлынивает от встреч.

По её словам, зять с дочерью уже много лет «шляются» по заграницам, сначала дипломатничал на Филиппинах, затем в Индонезии, сейчас в Малайзии. До седьмого класса дети учились в посольских школах, а в 90-е их пристроили в новый, с языковым уклоном, подмосковный пансионат. Внуков Глеб не видел месяцами, лишь изредка они заглядывали к деду с бабкой, чтобы поздравить с праздником. Потом наступила студенческая инязовская пора, и они совсем пропали. В одну из недолгих побывок дочери на родине Мартын вынужден был прибегнуть к крайнему способу вразумления, пригрозив начудить в наследственных делах; в результате молодёжь начала иногда позванивать. И дед с бабкой знали, что после Иняза, который внук и внучка окончили с разницей в год, они подались в коммерцию. Но, похоже, не очень удачно. От этих дедовских передряг в Глебе случилась поломка. Он впал в тоску, посчитал остаток дней, отмеренных судьбой, тусклыми, и начал угасать. Само собой, при таком душевном расстройстве не хотел встречаться с Кондратом, которого уже в двух поколениях боготворили отпрыски. Стыдно было и за внуков и за себя, под натиском домашних обстоятельств проигравшего последний бой, не сумевшего вырастить достойную смену. Судьба и на печи достанет… С должности замдиректора НИИ он по возрасту ушёл, оставшись консультантом.

– Вот такие кислые у нас пироги, – подвела грустный итог Наташа.

О смерти Мартынова Дмитрию сказал Рома. Его родной отец академик Краснопевцев, несколько лет назад возглавлявший ракетный НИИ, знал о тесной дружбе Глеба Сергеевича с Кедровым и просил через отчима передать печальную весть, сообщить о времени, о месте похорон. И в назначенный час Дмитрий на свеженькой, недавно купленной «Ладе» доставил Кондрата на Троекуровское.

Отпевали Глеба в тесной церквушке напротив кладбища. Провожающих набралось достаточно; помимо институтских, приехали ветераны с завода, где Мартынов четверть века был директором. После литии гроб в лимузине-катафалке перевезли на кладбище, четверо чинных кладбищенских гробоносцев поднесли его к вырытой могиле, рядом с которой топтались солдаты с АК, и установили под переносным шатром. Похороны взял на себя Институт, и первым выступал Краснопевцев. Кондрат удивился, сколь точно и ёмко он сказал Глебу последнее «прости», поблагодарствовал ему в душе. Затем говорили другие институтские, а ещё заводчане – тоже искренне. Но никого из сановных лиц не было, и это резануло: Герой войны, директор крупнейшего ракетного завода был достоин бо́льших почестей; но государство от него отмежевалось. Нет слов, только выражения…

Когда гроб опустили в могилу, выстроилась очередь бросить прощальную горсть земли. Первыми подошли средних лет женщина и два сопровождающих. Кондрат понял, что это дочь, внук и внучка, и невольно сопоставил их со своими. В чём различия, он ухватить не мог, однако различия, несомненно, были – не во внешнем виде, а… нет, непонятно, в чём, но были, были.

Солдаты уже стояли наизготовку, целя автоматами в небо. И по команде взводного дали троекратный салют в честь Героя Советского Союза Глеба Сергеевича Мартынова.

Когда прощание завершилось, всех пригласили на поминки в здешний банкетный зал. Но Кондрат никого из собравшихся не знал, и его никто здесь не знал. Дмитрию по понятным причинам тоже не хотелось садиться за стол, где главным будет Краснопевцев. Он предложил:

– Отец, проводить Глеба Сергеевича мы должны непременно, обязаны. И давай-ка поедем в ресторан Дома литераторов. Он клубный, но Алёна там всех знает, у неё туда пропуск, и она дала мне клубную карточку. Я однажды был – спокойно, тихо, народу немного. Там и помянем твоего фронтового друга.

В «Арт-кафе» – так назывался ресторан – они устроились в укромном уголке за столиком на двоих, заказав для поминальных тостов кувшин морса местного приготовления. Народу было мало, «омерзительная заливная рыба» была вкусной, официантки были приветливые, было уютно.

Кондрат говорил о великих заслугах Мартына долго и проникновенно. Сказал, что именно его завод клепал изделия для знаменитого «Щита Родины» – первые шахтные, баллистические ракеты, которые свели к нулю превосходство америкосов в 50–60-х годах. Сказал, как негодовал и сокрушался Глеб, когда Горбачёв в качестве «жеста доброй воли» велел порезать «его», Глеба, новейшие ракеты средней