От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

фьюжн преобладает, та-а-акая эклектика, что глаз вянет, набор несочетаемостей. Оттуда же и юбки-косухи или с запа́хом. Швейники, что ни год, с ноги вбрасывают дурацкие новшества, прибыльное дело. А фанаты брендов раскручивают моду.

– Я так понимаю, что и лысо-небритая публика тоже маркер? Выйдешь на Старый Арбат, а там через одного наголо стриженный, но обязательно с бородой.

Все засмеялись. А Кондрат, расположив Алёну к шутливому разговору, поставил точку с запятой, сделав стратегическую паузу, и внезапно спросил:

– Да, кстати, а где твой Трофимыч?

Алёна от неожиданности аж головой встряхнула, густо зарделась, на секунду замялась, потом огрызнулась:

– Никакой он не мой. Откуда ты взял? Я его две недели назад видела, а снова увижу тоже недели через две. Деловые отношения.

На помощь пришла Варя, которая, видимо, кое-что сообразила чуйкой:

– Она выгодный заказ получила, сидит дома с утра до вечера, рисует свои фасоны.

Кондрат был доволен. В личную жизнь Алёны он не вмешивался, в суть Трофимыча, а тем более этого Ферапонта, вдаваться не намеревался. Но если у неё возник новый интерес, почему бы не подзадорить, не вставить перо под ребро, чтобы сильнее встрепенуть? Бытие определяет сознание. Вдобавок настаёт время потчевать стол чем-то интересным, а Алёна, связанная с литературной тусовкой, позволяет открыть новую тему.

Обратился к Ульяне:

– А ведь я недавно общался с Филиппом Денисовичем.

– Да ну-у… Как он? Как со здоровьем?

– Здоровье не очень, лежал в госпитале. Мне жаловался, что слишком много знает, однако не может в своих книгах назвать действовавших лиц. Не вправе. Но рассказал кое-что крайне интересное. Алёна, ты общаешься в литературных кругах, я тебе сейчас такую историю подброшу, что все рты разинут, когда ты её озвучишь. Знаешь, о чём история?.. О знаменитом конфликте Евтушенко и Бродского.

Старшие сразу умолкли, цыкнув на малышей, чей гомон в тишине стал слишком громким. И Кондрат с чувством, с толком, с расстановкой пересказал услышанное от Бобкова. Но сделал примечание:

– Я буду от первого лица, как Филипп, это удобнее. Он ведь про себя рассказывал. Так вот… В какой-то раз звонит мне Евтушенко и просит о встрече. Что ж, заходи, мы с ним иногда общались, я его по имени называл. Приходит и с порога: «Филипп Денисович, выручайте; я из Франции привёз подшивку журналов, а таможня изъяла, помогите вернуть». Ну, дело несложное, я позвонил кому надо, и он раскланялся. А перед уходом говорит: «Что же вы Бродского маринуете, когда его, наконец, выпустят?» А Бродский к нам не обращался, он ЦК письмами бомбардировал. И пару дней назад мне звонил Савинкин, сказал, что Бродскому разрешают выезд на Запад, и спрашивал, нет ли у нас возражений. А для нас, говорю, он не существовал, я Савинкину лёгким матерком отвечаю: шёл бы он к такой-то маме.

Кондрат сделал паузу, пояснил:

– От себя скажу, что Савинкина я знал распрекрасно, он был зав АДО, отдела административных органов. Между прочим, генерал-полковник. Но на передовой почти не был, в тыловых политорганах воевал, в штарме Забайкальского фронта – в штабе армии. Но чиновник был опытный… Так вот, продолжу за Филиппа. Ну, Евтушенко ушёл, а потом я узнаю, что между ним и Бродским вражда вспыхнула. Евтушенко, вернувшись от меня, сразу позвонил Бродскому и обрадовал: в КГБ мне сказали, что тебя выпускают! А у Бродского никакой радости, он отвечает: а ты что, в КГБ консультируешься? Отсюда скандал и пошёл. И вот что любопытно. Я по службе систему АДО знал хорошо и уверен, что Савинкин после разговора со мной уведомил Бродского о решении вопроса. Абсолютно уверен, иначе и быть не могло. Значит, Бродский уже знал, что его выпускают, и поддел Евтушенко на крючок… Вот такие, братцы-сестрицы, дела. Алёна, согласись, история интереснейшая, о ней в литературных кругах на данный момент только ты знаешь.

Алёна, видимо, оценившая дальновидность деда в вопросе о Трофимыче, воскликнула:

– Деда, ты просто кладезь! Потрясающий сюжет! Фантастический! Очень живописный случай.

Дмитрий тоже изумился:

– Да, отец, литературный мир по своим законам живёт. Мне однажды довелось быть в Переделкино…

В закоулках памяти Кондрату сразу аукнулось, что после встречи с Бобковым он пометил себе расспросить Дмитрия о Переделкине. Прервал:

– По-моему, сто лет назад ты говорил, что был в Переделкине в доме какого-то генерала КГБ, приятеля Виктора Луи. Было такое?

– Конечно, было. Тот дом был куплен на двоих, и второй этаж принадлежал генералу КГБ по кличке Супер. Я с ним накоротке общался.

– А как его звали?

Ответила Варя:

– Я тоже помню, звали его Вячеслав. Он ненадолго спустился на первый этаж и сел рядом со мной, потому что других свободных мест не было. Невысокий, лысоватый…

Кондрат рассмеялся:

– Именно о нём мне Филипп и говорил! Вячеслав Кеворков, выпасал иностранных журналистов, задания напрямую от Андропова получал, в 90-м смотался в Германию, недавно приезжал за литературной премией. Интереснейшая личность, а вы, оказывается, с ним общались. Придётся рассказать…

Когда Кондрат со слов Бобкова поведал о судьбе знаменитого, ныне здравствующего в Бонне кагэбэшного генерала, Дмитрий сказал за него витиеватый тост:

– Отец, хочу поднять эту чашку с пожеланием не только здоровья. У тебя безумно интересная жизнь, ты общался со многими знаменитостями, тебе есть что сказать миру. Хочу выпить за то, чтобы ты взялся за перо и написал книгу воспоминаний. На это уйдёт не один год, но мы подождём, и чем дольше будем ждать, тем лучше. Но к делу пора приступать уже сейчас.

Кондрат отмахнулся, давным-давно он отказал себе в написании мемуаров, а недавний разговор с Филиппом лишь укрепил его решение. Как и Бобков, он слишком много знал. Тост Дмитрия навёл на другие мысли, жившие в глубине глубин его натуры. На склоне лет он мечтал о сплочении клана Кедровых, мечтал именно о таком семейном застолье, и задуманное сбылось. Но как было всегда, его личные порывы и сегодня накладываются на общие устремления. В войну он думал только о Победе. Работая в ЦК, заботился о кадрах, которые сменят фронтовиков; далеко не всегда получалось, но в душе не было разлада. В горестные 90-е, воспитывая внука, держал в уме мысль, что Никита – как бы символ преемственности: страны две, а Родина одна. Вот и сегодня, когда обнаружилось, что Матвей с Варей тоже обоснуются в Батурино, этот частный эпизод семейной жизни в сознании Кондрата вырастал в образ единения России, готовящейся к возрождению.

Застолье подходило к концу, и Кондрат с удовольствием думал о том, что его сценарий выполнен на 99 процентов; как говаривали когда-то на закрытых банкетах, обожрались-оборжались, пора по домам. Оставался один процент, но важный. По Штирлицу, особо запоминаются последние слова беседы. И точно