Ночь у вдовы-пересмешницы - Джон Диксон Карр

которые вовсе не собирался говорить, – но ведь слово не воробей… Прости, что не сдержался. Но когда я заметил, что ты, похоже, совсем не против того, чтобы этот святоша зачитал письмо вслух…

– Ну что ж, – бесцветно ответила Джоан, продолжая стоять в дверях, – пусть я буду во всем виновата.

Задетый за живое, Уэст вскочил с дивана:

– Джоан!

И как обычно, ее глаза наполнились слезами.

Ее изящная фигурка в белом платье на фоне ажурной листвы источала присущую юным созданиям чувственность, о которой она и сама не подозревала. Даже не будь Джоан красавицей (а она ею была), ей хватило бы одного лишь этого обаяния юности, чтобы притягивать взоры. По ее щекам покатились покаянные слезы.

– Любимый! – бросилась она к Уэсту, раскинув руки.

Он запечатлел на ее губах такой жаркий поцелуй, а она ответила с такой страстью, что даже дурачок (имейся такой в деревне) понял бы, что это не просто заурядный роман.

– Ты ведь любишь меня? – прошептала Джоан. – Скажи!

– Ты это прекрасно знаешь, – прохрипел Уэст, сжав ее плечи. – Ты для меня все, и даже больше.

– В таком случае, любовь моя… Я подумала…

– Что?

– Нет! Подожди. Послушай! – Ненавидя себя, Джоан вцепилась в него еще сильнее и уткнулась лицом в вырез его свитера, отчего ее слов было почти не разобрать. – Я не настаиваю, Гордон. Правда, не настаиваю. Но ведь мы поженимся?

Уэст опешил:

– Ну конечно! Я уже…

– Ну тогда… ох, вот тут-то самое ужасное! Я даже не задумывалась об этом, пока…

– Пока что?

– Не важно. Послушай, любимый! У тебя ведь столько книг и много чего еще – ты, должно быть, хорошо зарабатываешь?

– Да, – ответил Уэст со странной, мрачноватой улыбкой.

– Тогда давай и правда поженимся. Я ужасно расстраиваюсь, сама не знаю почему, – торопливо добавила она, – но…

– Зато я знаю, – угрюмо сказал Уэст. – И Богом клянусь, мне еще хуже! Подожди минутку! Я хочу тебя кое о чем спросить.

Нежно отведя ее руки, он на ощупь двинулся в зеленоватом полумраке к расположенному возле окна столу. Поскольку Стоук-Друид находился сравнительно недалеко от шоссе, в деревне проложили электрический кабель; те, кто имел средства, пользовались электричеством, а остальные жгли керосиновые лампы.

Уэст, который мог запросто позволить себе электричество, намеренно прибегал к керосиновым лампам, поскольку, по его собственному признанию, считал прогресс проклятием. Как раз такая лампа под высоким стеклянным абажуром крепилась к стене возле окна, где был стол с пишущей машинкой. Уэст зажег ее и подкрутил фитиль ровно настолько, чтобы комната наполнилась рассеянным золотистым светом.

Склонившись, он взял со стола дневник и слегка дрожащими пальцами полистал его. Потом выпрямился.

– Нашел! – провозгласил он. – Так и знал, что это здесь!

– Гордон, бога ради, в чем дело?

Уэст улыбнулся в желтом свете лампы, и улыбка полностью изменила его лицо – исчезли все следы недовольства и яростной решимости. Эта улыбка принадлежала добродушному человеку, которому нечего опасаться и нет нужды притворяться.

– Джоан, – торжественно сказал он, – окажешь ли ты мне честь выйти за меня замуж в пятницу, третьего октября?

На секунду у Джоан перехватило дыхание, и она лишь ошеломленно глядела на него:

– Ч-что?

Уэст повторил вопрос.

– Разве времени недостаточно? – добавил он, встревоженно морща лоб. – Чтобы закончить приготовления и прочее? В общем, мне бы хотелось, чтобы ты съездила в Лондон и купила все необходимое. – Тут его лицо на миг окаменело. – Погоди-ка! Погоди! Так ты согласна или нет?

– Конечно я согласна! – воскликнула Джоан. – Если я не смогу быть с тобой всегда, а не только урывками, когда мы уверены, что сюда никто не зайдет, то я просто умру!

– Тогда к чему все эти длинные разговоры?

Джоан растерянно всплеснула руками. Сторонний наблюдатель вряд ли догадался бы, плачет она или смеется.

– Любимая, какая же ты глупышка!

Она промолчала, будто эти слова были ей не по нраву.

– Миссис Уич говорит, что ты даже не позволяешь ей вытирать здесь пыль, не говоря уже о том, чтобы сделать уборку. А еще миссис Уич говорит знаешь что? Что ни от кого другого она не стала бы терпеть сквернословия, которое терпит от тебя.

– Ну хорошо! Каюсь – грешен, но…

– Этот дневник… – перебила его Джоан. – Поспорю на что угодно, ты не сделал там ни одной записи за весь год. Там написано только: «Джоан, свадьба». Или что-то в этом роде. А мне ты даже словом не обмолвился!

– Я не мог. Я ведь не знал, как у меня пойдет дело с книгой. Позволь сказать тебе главное. – Улыбка на его лице померкла. – Видишь, – продолжил он, указывая на объемистую рукопись возле пишущей машинки, – это более-менее приемлемая версия романа с довольно незамысловатым названием «Тамтамы Замбези». Когда я отправлю ее в издательство – а это произойдет менее чем через неделю, – я на некоторое время буду свободен от любых обязательств. – Глядя ей прямо в глаза, он медленно двинулся вперед и ухватился за спинку дивана. – Между тем на моем счете в банке скопилось столько денег, что я могу не писать ни строчки хоть пять лет. Понимаешь, Джоан? Ни единой строчки!

– Но… я думала, ты любишь свою работу!

– Люблю. Я бы скорее сел в тюрьму, чем лишился возможности писать. – Резким жестом он призвал ее дослушать. – Некоторое время назад ко мне заглянул наш славный викарий. Совсем ненадолго. Так вот, он поинтересовался, почему я отказался от путешествий, несмотря на сравнительно молодой возраст. Я ответил, что разочаровался в путешествиях. Но я солгал. Я не путешествовал потому, что мне приходилось экономить буквально на всем, – ведь пенни, как говорится, фунт бережет. Даже на то, чтобы пересечь Малайский пролив палубным пассажиром или остановиться в кишащем тараканами номере в Сан-Франциско, требуются деньги! Но это не мой вариант: если ты не можешь позволить себе лучшие места в партере, то нечего и в театр ходить; если у тебя нет средств на то, чтобы путешествовать первым классом и платить щедрые чаевые за особые услуги, тогда вообще забудь о путешествиях! А если нет, то будь любезен работать как вол – по восемнадцать-двадцать часов в сутки, пока не свалишься с ног. Тебя ничто не должно заботить, кроме сочинительства. Никаких отпусков – кому нужна дешевая поездка в Сент-Айвз, если тебя влекут лунные кратеры? Выдавай одну книгу за другой, добивайся признания, покажи свое мастерство. Трудись, трудись и еще раз трудись – пять лет, десять лет, да хоть пятнадцать… Впрочем, пятнадцать лет – это я немного загнул… Где-то на полпути, когда кажется, что ты исписался, вдруг открывается второе дыхание, и все меняется: деньги льются к тебе рекой отовсюду. Ты внезапно понимаешь, что почти достиг вершины. Но в этом нужно быть уверенным на