От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

– Он на пять минут заезжал. Завод вообще не смотрел, вокруг обзирал. Опасения подтверждаются: хочет крупно развернуться, земли-то свободной много. А вы по незнанию не понимаете, почему Розальев скромный завод поставил и не спешит развиваться. Потому что переработка безвредного пластика не требует лицензии, нет нужды бодаться с проверяющими, контролирующими, разрешающими и так далее. Для Розальева эти хлопоты слишком накладны. А для олигарха получить лицензию – тьфу, раз плюнуть. И он возьмётся за пластик тяжёлых категорий. Делайте выводы сами.

– А фамилия его как?

– Он не представился, сразу видно, высокомерен. В его машине женщина была, так она вообще не вышла. Дверь ему шофёр открыл. Кстати, я удивился, машина очень уж вшивенькая.

– «Хонда»?

– Она. А ты откуда знаешь?

– Грязно-зелёного цвета?

– Я тебя спрашиваю: откуда знаешь?

– А сам олигарх чуть выше среднего роста, подтянутый, с короткой стрижкой?

– Варя, не морочь мне голову. Откуда знаешь?

– Да оттуда, Матвей, что я с этим олигархом пять лет в институтской группе училась. С Витькой Рябоволом. И он перед тем, как на твой завод прибыть, ко мне в гости заехал.

Матвей вытаращил глаза.

– Ничего не понимаю. Варя, ну-ка подробнее, дело-то серьёзнее некуда.

Все улыбались, а Варя, отсмеявшись, рассказала, как было на самом деле, показала визитку.

– Визитка шикарная, как положено жене олигарха. Говорит, звони, заезжай в гости на Рублёвку, у них там вилла. Машину пришлю… Я тебе сто раз про неё сказывала, Альба была моей лучшей подругой. А сейчас увиделись, и говорить не о чем. Не только чужая, но и чуждая. Вся в кардене, хотя неброском, губы с силиконом, правда, в меру, ресницы накладные, парфюм стильный, но тонкий, в нос не бьёт. Само собой, брендовая сумочка дорогая, но неяркая. Держит себя в рамках, ничего не скажешь, эталонная дама высшего света… А дизайн ногтей подкачал – вампирские, акриловые… Конечно, ни на какую Рублёвку, ни в какие гости я не поеду, о чём с ней беседовать? Два мира, два Шапиро. Она вальяжная, надменная, я её Альбой называть перестала, для меня она теперь Альбина.

– Избыток денег при недостатке морали, – выдал очередную сентенцию Дмитрий. – Этот чувак далеко пошёл.

– Папа, кстати, а что значит чувак? Слово у нас в ходу, а откуда оно и что значит, моё поколение не знает. Вроде не блатная феня, а что?

Ульяна рассмеялась:

– У тебя есть карандаш, записывай каждое слово с большой буквы. Пишем, как слышим, диктую: Человек, Уважающий Высокую Американскую Культуру. Что получилось?

– Это ты сама только что придумала! Я тебе точно так же могу «хлам» расшифровать – художники, литераторы, артисты, музыканты. Это словечко тоже в ходу.

– Эх, молодо-зелено, чувак – это так называемый консерваторский жаргон времён хрущёвской оттепели. Однажды я по этому поводу у кого-то даже интервью брала.

– Ой, как интересно!.. Пап, а по части денег у Феры есть целая теория. На хлеб человек может заработать руками, на хлеб с маслом – мозгами, а чтобы бутерброд был с чёрной икрой, нужно творить идеи. А что? Здраво.

Дмитрий скептически поморщился:

– Не учтён фактор внешних обстоятельств: от них зависит, кто снимет пенки с идеи.

– И кому достанутся сливки, – подыграла Алёна. – Хотя обычно пенки снимают сливки общества.

– Этот Рябовол на нас с презрением смотрит. Он – сливки, верха. Но воз экономики везём мы, тягловые мидлы, – вяло сопротивлялся Дмитрий.

– Кто везёт, того и погоняют, – грустно пошутила Ульяна.

– Такие рябоволы со всего, что попадает в их поле зрения, снимают и пенки и сливки, непристойные у них прибыли. Ни за что к ней не поеду! – воскликнула Варя.

Пока шла эта словесная игра, лицо Матвея менялось, исчезла растерянность, выражение стало жёстким. Похоже, он о чём-то напряжённо думал. И в ответ на экспрессивное восклицание Вари твёрдо, чеканя слова, сказал:

– Варя, ты к ней поедешь в гости, и как можно скорее. Сделаешь паузу для приличия и позвонишь. От её приглашения нельзя отказываться.

За столом настала гробовая тишина. Даже Варя язык проглотила. И Матвей добавил:

– Не знаю, за какие заслуги, но это подарок судьбы. Единственный шанс спасти Батурино от гибели. Варя, этот шанс в твоих руках. Ты должна уговорить, упросить эту Альбу, чтобы её муж отказался от покупки завода. Или хотя бы повременил. Оттяжка иногда имеет большое значение, идёт время, меняются общие обстоятельства жизни. – Закончил твёрдо: – Варя, мы не можем упустить этот шанс спасения. Пойми, это как раз тот случай, который в бизнесе проходит по категории договора последней надежды…

22

– Малаховка наша когда-то была, можно сказать, местом ссылки, – докладывал Алексей Журба дорогим гостям. – Я разыскал в архивах, что здесь пребывала знаменитая Мария Спиридонова. В царской России к чему только её не приговаривали за террор – к смертной казни, к бессрочной каторге. А большевики простили и отправили под надзор ВЧК в Малаховку. Но и отсюда она через пару лет сбежала… А в 80-х в Малаховку сам себя сослал знаменитый методолог Щедровицкий, которого выгнали из КПСС за связь с диссидентами и который славил Горбачёва за развал СССР. Он, кстати, за этим столом сиживал, мы с ним приятельствовали, оба в здешнем инфизкульте работали.

Кедровых, с которыми породнились через Алёну, в доме Журбы встретили душевно, учинив званый обед. Но родственные связи – само собой, а у старших вдобавок возник обоюдный интерес по части общения, оказалось, они не раз пересекались, хотя и косвенно. Журба вспоминал Глаголева, работавшего в МОСТе с Бобковым, и историю русского американца, лауреата Нобелевки Василия Леонтьева. Кедров рассказывал, как в ЦК КПСС подбирали людей для пражского журнала «Проблемы мира и социализма», где отбывал срок Журба, знавший Лациса, Карякина и прочих прорабов перестройки, рушивших СССР. Да и Щедровицкого, радевшего за развал СССР, прекрасно помнил.

– Как историк не устаю поражаться новым свойствам времени, – размышлял Журба. – Смотрите, Кондрат Егорович. В СССР 80-х молодёжь прекрасно знала имена громких личностей послевоенных и даже довоенных лет, они часто мелькали в кино, по телевидению.

– Отец, ты же сам говорил, что имя Сталина при Хрущёве вычеркнули из памяти целого поколения, – не согласился Ферапонт.

– Сталина вычеркивали из истории дважды: при Хрущёве и при Ельцине. Школьники 60-х вообще не слышали о Сталине, а 90-х – что-то слышали о жестоком тиране. Это особый случай, о нём и разговор особый. Я о другом. Кто учился в 80-х, знали имена известных персонажей советской эпохи. А сегодня молодёжь знать не знает, кто такие Лацис, Карякин, Заславская. Двадцать лет назад эти медийные личности гремели, а ныне напрочь забыты.

На сей раз не согласилась Алёна:

– Алексей Семёныч, дело в обилии инфы, в ней и утонули ЛОМы прошлого десятилетия. По себе знаю, каждый