Чумной Лис - Ольга Михайлова

немного полегчало. Ситуация для неё не изменилась, но возникшее понимание, что её Шэнь сам нелюбим, что внимание его невесты отдано другому, не могло не забавлять её. Они с Мэй отделились от родни и не спеша подошли к шатру императрицы, надеясь увидеть там принцессу Ли Ицзюнь, Шэнь Гоцинь, Ханя и Шэня и понаблюдать.

Все они действительно были у шатра. Первой мелькнула принцесса Ли Ицзюнь, тепло улыбаясь Ханю.

Наряды принцессы, из шелков самых редких цветов, вызывали восхищение и тайную зависть. Ее платья, ниспадающие мягкими складками, всегда были безупречны в своем крое, подчеркивая изящество фигуры, но не выставляя ее напоказ. Но не только ткани и крой пленяли взор. Особое место в облике занимали украшения, среди которых выделялись те, что закрывали лоб, их тонкая, филигранная работа, инкрустированная жемчугом и мелкой россыпью самоцветов, придавала её образу загадочность и неповторимость. Ее манера ходить, опираясь на изящный посох, также служила образцом для подражания. Принцесса словно парила над землей, и ее легкий, невесомый шаг вызывал восхищение.

За ней подскочила красотка Шэнь Гоцинь, которая тоже не отводила глаз от красавца Ханя Чжэньшаня. Её наряд, тщательно подобранный, струился по её изящной фигуре, словно драгоценная вода. Шелк цвета ночного неба, расшитый серебряными нитями, собирался в изысканные складки у щиколоток, а лиф, плотно облегающий её тонкую талию, обнажал изгибы шеи и плеч. На шее ниспадала жемчужная нить, где каждая жемчужина казалась идеальной каплей росы. Серьги покачивались в такт её движениям. Шэнь Гоцинь держалась с неподражаемой грацией, её взгляд, полный решимости и легкого вызова, был прикован к мужчине, чье присутствие, казалось, наполняло всё пространство вокруг.

Черты Ханя Чжэньшаня казались выточеными, как у древних героев — резкий профиль, глаза, в которых таилась мудрость веков, и линия губ, одновременно суровая и манящая, безупречный в своей простоте даосский халат. Поведение юноши было сдержанным и спокойным. Он был равно любезен со всеми и ни одной девице не выказывал предпочтения. Сейчас принцесса Ли Ицзюнь и Шэнь Гоцинь наперебой кокетничали с Чжэньшанем, заказывая ему стихи.

Сун Линьсинь и Ван Мэй стояли рядом, изображая восторженную публику.

— А теперь о сборах на охоту, которые привели к выпивке… — лукаво улыбнулась красавцу принцесса.

Хань Чжэньшань бездумно отчеканил.

— Нарукавник парчовый с соколом зеленоглазым,

В шубе собольей, верхом на буланом коне

объехал весь лес я — нигде знакомых не видно,

Коня подстегну, поеду в ближайший трактир!

Девицы восторженно завизжали.

— А теперь сочините строки о тоске сокола по свободе, — задала тему Шэнь Гоцинь.

Хань Чжэньшань не думал ни мгновения.

— Летние росы инеем стали — осень повеяла хладом,

Сокол ринулся на фазана — смотрит горящим взглядом.

В яшмовых путцах вернулся на нарукавник парчовый,

Но смотрит с глухой тоской на далёкие горы…

— Господин Хань, а вы сами участвуете в охоте? — кокетливо спросила принцесса.

Хань Чжэньшань кивнул и проскандировал.

— Холодный ветер силён. Последние листья на ветках.

В озябших горах нет птиц, и лисы все разбежались.

Есть мяса жирный кусок, кожа, чтоб сшить нарукавник,

Чёрный шелковый шнур, чтобы сплести поводок…

Вэй, начальник императорского архива, слушал Ханя с улыбкой, не выказывая ни зависти, ни желания вступить в разговор с красавицами. Ян Цзюнь и Мао Юнцин откровенно любовались девицами, и бросали на красавца Ханя ревнивые взгляды, явно завидуя вниманию, которым его одаряли.

И не только они. Шэнь Панжунь и Цао Цзюньмин тоже не сводили глаз с Ханя, но если во взгляде Цао на любимца императрицы и свою невесту Шэнь Гоцинь читалось только холодное любопытство, то лицо Шэня исказила злая гримаса.

Хань Чжэньшань… Шэнь никогда не считал его ровней себе. Он крепче сжал кулаки. Этот легкомысленный взгляд, которым он одаривал принцессу, — всё это задевало его до глубины души. Он, Шэнь Панжунь, сын влиятельного сановника, выросший в богатстве и почёте, не мог позволить себе такую расточительность в словах и жестах. Ему был чужд этот легкий тон, принцесса, его будущая жена, была для него священна, объект поклонения, а не игривых перебранок.

Но Хань Чжэньшань, казалось, не замечал напряженного молчания Шэня. Он продолжал вести беседу с принцессой и Шэнь Гоцинь, наклоняясь к ним с такой непринуждённой фамильярностью, что у Шэня участился пульс. Казалось, что этот выскочка не только бросает вызов его чести, но и осмеливается претендовать на расположение той, что предназначена ему, Шэню, по праву рождения. Шэнь Панжунь хотел прервать этот невыносимый диалог, заставить Ханя замолчать, показать ему истинное положение вещей. Но сдерживался, понимая, что необдуманный поступок может навредить ему. Он ждал, внимательно выжидая подходящего момента, чтобы нанести удар. Удар, который будет столь же точен, сколь и разрушителен.

Цао Цзюньмин видел в этой сцене игру амбиций, попытку принцессы поиграть на чувствах жениха. Эта игра его не касалась напрямую, но он не упускал возможности изучить всех участников, чтобы лучше понять их скрытые мотивы. Принцесса Ицзюнь и Шэнь Панжунь, скованные рамками приличий, — представляли для него интересные фигуры на шахматной доске дворцовых интриг. Но его невеста, Шэнь Гоцинь, и это было заметно всем, явно сходила по Ханю с ума.

Видя, как его будущая жена беззастенчиво демонстрирует свои чувства к другому, Цао Цзюньмин испытывал смешанные ощущения. С одной стороны, холодный расчетливый ум подсказывал, что это всего лишь игра, однако, глубоко внутри, в той части его существа, которую он тщательно скрывал от посторонних глаз, закипали бессилие, гнев, унижение. Он, Цао Цзюньмин, человек, привыкший управлять, оказался беспомощным перед неприкрытой влюбленностью своей невесты? Его гордость была задета, собственнические инстинкты пробудились. Он видел, как глаза Гоцинь сияют при взгляде на другого, и эта картина терзала его, подпитывая внутреннее раздражение.

Когда Цао Цзюньмин видел искру в глазах Шэнь Гоцинь, направленную на другого, в нем росло непреодолимое желание сломать ее, заставить смотреть только на него.

— А сами-то вы пойдете на охоту, Чжэньшань-шао? — поинтересовалась Шэнь Гоцинь.

Хань кивнул и встал.

— О, да, я обещал её величеству поймать косулю на ужин, и мне уже пора.

Хань Чжэньшань взял один из луков, сложенных возле военных обозов, и ушёл на западную окраину леса, не слушая окрики егерей, что там, на пустоши, ничего не найдешь. Шэнь Панжунь, наблюдавший за ним, сопровождал его уход тяжелым, исполненным злобы взглядом. В его глазах читалась не только зависть, но и злорадство, словно он предвкушал неудачу Хань Чжэньшаня. И тут Ли Лунчжэнь заметил, что самого Панжуня оглядел Ци Цзинь Юэ и, если Ли что-то понимал в мужских взглядах,