Чумной Лис - Ольга Михайлова

Напрямую предупредить Ханя Чжэньшаня о готовящемся покушении Шэня? Еще чего! Спасать жизнь этого хлыща он не намерен. Сообщить императрице о готовящемся покушении на её фаворита? Это непредсказуемо и опасно и значило бы подставить себя. Забавнее всего было бы известить саму Шэнь Гоцинь, что её собственный братец решил перерезать горло её возлюбленному, и тем стравить их.

Цао ухмыльнулся. Но Гоцинь может решить, что он просто ревнует. А вот что, если то же самое узнает принцесса Ли Ицзюнь? Она благосклонна к Ханю, и, если бы ей стало известно о готовящемся убийстве, она бы, несомненно, предприняла бы меры для задержания убийцы. Но как передать ей эти сведения, не оставляя следов?

Самому сообщать принцессе о готовящемся убийстве Ханя неразумно. Однако это мог сделать кто-нибудь другой, например, его двоюродная сестричка Сун Линьсинь, влюблённая в Панжуня и брошенная им. Вся сложность была только в том, чтобы довести эти сведения до девицы так, чтобы его самого после нельзя было ни в чём обвинить, как бы «случайно» проронить нужные слова в её присутствии…

Ли Лунчжэнь в императорской семье был любим, при этом его племянники и племянница любили его куда больше, чем отца-императора: дядя Лунчжэнь мог дать отеческий совет, поддержать и помочь. Но когда принцесса Ицзюнь неожиданно навестила дядю в его шатре на охоте, он поморщился, заранее понимая, что разговор будет тяжёлым. Принцесса, гордая и волевая, рыдала, заламывая руки, умоляла его помочь, как-то повлиять на Хань Чжэньшаня, заставить его ответить ей взаимностью. Безумно ревновала к красавице Шэнь Гоцинь.

Ли Лунчжэнь внимательно слушал жалобы племянницы. Его лицо омрачилось тенью сострадания. Он понимал ее горе, когда сердце, подобно непокорному жеребцу, стремилось туда, где ответное чувство было лишь миражом.

— Дитя мое, — начал он, его голос был мягок. — Любовь — это птица, которую не удержать в клетке. Ты можешь лишь создать условия, чтобы она сама присела на твоё плечо. Хань Чжэньшань — человек со своими желаниями. Иногда, — продолжил он, глядя девушке прямо в глаза, — мы цепляемся за то, что не наше, и в этой борьбе теряем самих себя. Я не могу заставить его любить тебя, Ицзюнь, — сказал он, тяжело вздохнув. Он положил руку ей на плечо. — Иногда лучше повернуть вспять, сохранив достоинство, чем идти вперед, теряя себя в погоне за несбыточным…

Он помолчал, давая словам проникнуть в душу девушки.

Но Ицзюнь ушла в слезах.

После часа Лошади небо затянули тучи и хлынул дождь.

— …Почему стало так тихо? — императрица-мать на минуту отвлеклась от игры, подняла голову и прислушалась.

Игравший с ней Хань Чжэньшань тоже повернул голову к открытому пологу шатра. Тишина в лесу действительно была странной, давящей. Ветер стих. Даже птицы не пели, все живое словно затаилось в ожидании чего-то недоброго, неуловимый, гнетущий страх окутал лес, и даже треск поленьев в жаровнях казался зловещим.

— Наверное, перед дождём, госпожа, — мягко высказал предположение Хань. — Тучи сгущаются.

Императрица перевела глаза на своего любимца. Этот мальчик успокаивал её одним своим присутствием, и она невольно сравнивала его со своими внуками: дерзкими, амбициозными и грубоватыми.

— Дождь? — она вопросительно наклонила голову, прислушиваясь к тишине. — Слишком уж всё замерло.

Она знала, что такое тишина. Умела её распознавать. Она слышала тишину перед битвой, тишину перед восстанием, тишину после кровавых расправ. Эта тишина была иной. Она кричала о том, что что-то уже произошло. Что-то непоправимое. Её взгляд упал на Хань Чжэньшаня, раньше двигавшего игральные кости.

Теперь он погрузился в медитацию: он сидел неподвижно, но вскоре открыл глаза.

— Ты тоже это чувствуешь, да? — её голос стал едва слышным шепотом, утратив прежнюю властность. — Что-то случилось. Где наши люди? Почему так тихо?

Она резко встала, потянув за собой меховую накидку. Лесная чаща выглядела пустой и безжизненной. Ни единого движения, ни единого человека. Она медленно обернулась, ее взгляд скользнул по бескрайней кайме сосен, пытаясь уловить хоть малейший признак жизни. Но пейзаж оставался неподвижен, словно застывший кадр. Сердце ёкнуло. Все эти годы она полагалась на чутье, которое никогда не подводило. Сейчас это чутье билось в груди, как пойманная птица, предвещая беду.

Однако тут тишина и вправду разрешилась внезапной молнией, прогремел гром, и с неба хлынули потоки дождя. Капли, острые и тяжелые, барабанили по листьям и шатрам, создавая какофонию звуков, а порывы ветра, словно невидимые руки, гнули деревья до земли. Листья, оторванные от ветвей, кружились в безумном танце, смешиваясь с водной взвесью, превращая воздух в непроглядную пелену.

Небо не унималось. Молнии рассекали темноту, заставляя на мгновение увидеть мир в призрачном, искаженном свете, а затем вновь погружая его во мрак.

Ли Лунчжэнь в императорской семье был любим, при этом его племянники и племянница любили его куда больше, чем отца-императора: дядя Лунчжэнь мог дать отеческий совет, поддержать и помочь. Но когда принцесса Ицзюнь неожиданно навестила дядю в его шатре на охоте, он поморщился, заранее понимая, что разговор будет тяжёлым. Принцесса, гордая и волевая, рыдала, заламывая руки, умоляла его помочь, как-то повлиять на Хань Чжэньшаня, заставить его ответить ей взаимностью. Безумно ревновала к красавице Шэнь Гоцинь.

Ли Лунчжэнь внимательно слушал жалобы племянницы. Его лицо омрачилось тенью сострадания. Он понимал ее горе, когда сердце, подобно непокорному жеребцу, стремилось туда, где ответное чувство было лишь миражом.

— Дитя мое, — начал он, его голос был мягок. — Любовь — это птица, которую не удержать в клетке. Ты можешь лишь создать условия, чтобы она сама присела на твоё плечо. Хань Чжэньшань — человек со своими желаниями. Иногда, — продолжил он, глядя девушке прямо в глаза, — мы цепляемся за то, что не наше, и в этой борьбе теряем самих себя. Я не могу заставить его любить тебя, Ицзюнь, — сказал он, тяжело вздохнув. Он положил руку ей на плечо. — Иногда лучше повернуть вспять, сохранив достоинство, чем идти вперед, теряя себя в погоне за несбыточным…

Он помолчал, давая словам проникнуть в душу девушки.

Но Ицзюнь ушла в слезах.

…Едва в конце часа Козы закончился дождь, из леса показались охотники, утомлённые и разочарованные. Шелка расшитых драконами халатов, раньше колыхавшиеся на ветру, вторя движениям холёных коней, теперь мокрыми тряпками висели на сёдлах. Удача так и не улыбнулась ни принцу Чуню, ни принцу Тайфаю. Куцая перепелка, взлетевшая из-под копыт коня принца Цзяня, стала первой и единственной добычей за весь день. Принц, однако, чувствовал себя счастливым из-за своей случайной удачи: перепёлка, хоть и незначительная добыча, всё же выделяла его на