Продавец крови - Александр Сергеевич Долгирев

помещение за воротами. Дмитрий, выждав, несколько секунд, также прошел в новое помещение и сразу цепко ощупал его взглядом. Кажется, это был проход к тем самым ледникам. В ноздри ему тут же ударил запах крови. Но не только он – было что-то еще, что-то мягкое, почти несущественное, но неприятное. Через несколько мгновений Белкина осенило – это был запах охлажденного сырого мяса.

Евгений тем временем подошел к лежавшему телу, повернулся к Белкину и помотал головой. Дмитрий, все так же оставаясь настороже, поравнялся с коллегой. Перед ними на полу лежал труп. Кто-то вышиб бедолаге мозги, да так, что уцелела только нижняя челюсть. И на ней Дмитрий заметил бледный шрам, переходивший на шею. В голове тут же всплыли слова Князева о человеке со шрамом, а также о том, что тот спорил с кем-то не по-русски. А вслед за этим в груди начал нарастать гнев – он вновь отставал, вновь собирал лишь остатки и таскал воду в решете.

– Его упоминал Князев, – тихо сказал Белкин.

– Вы уверены? – спросил Евгений.

– Почти.

– Почему?

– Он говорил, что тела им передавал человек со шрамом.

– Значит, не успели… Черт!

Белкин опустился на корточки перед трупом, но ничего определенного сказать не смог. Мертвец был физически сильным, застрелили – а его именно застрелили – в упор, возможно, сзади, когда он отвернулся. Дмитрий продолжал осматривать его, пытаясь выцепить хоть что-то еще. Взгляд его упал на отброшенную правую руку, точнее, на кожу между большим и указательным пальцем. Свет все же был достаточно тусклым и рассеянным, однако даже в нем Белкин смог рассмотреть старую татуировку на руке мертвеца: буквы В.Ч.К. Прежде чем он успел обдумать эту находку, Таратин окрикнул его:

– Дмитрий Петрович!

– В чем дело?

– Посмотрите.

– Что там?

– Я не… Я не знаю. – В голосе Таратина слышались одновременно растерянность, тревога и страх.

Белкин поднялся на ноги и направился к молодому коллеге, который вцепился в тяжелую дверь так, будто боялся упасть. Подойдя ближе, Дмитрий увидел, что Евгений побледнел и будто бы постарел на десять лет за какие-то минуты. Он даже не стал его ни о чем спрашивать, а сразу заглянул за стальную дверь.

Это был огромный холодильник, уставленный ящиками со льдом. На льду лежали тела – синие, мертвые, бескровные. Дмитрий стал считать – он всегда считал, когда его разум не справлялся. «Три, пять, девять, пятнадцать». Увидев тонкое женское запястье, торчавшее из-за спины молодого мужчины, он добавил:

– Шестнадцать…

* * *

Евгений дожидался Белкина, меряя приемную широкими шагами. Упираясь в стену, он резко разворачивался, глядел на часы и шел к противоположной стене. На диванчике, пожалуй, слишком помпезном для приемной начальника МУРа, сидели еще двое посетителей. Одного из них Таратин знал – это был Свитнев из 8-го отделения, второй был ему незнаком.

– Товарищ, хватит суетиться!

Секретарше товарища Овчинникова надоело мельтешение Таратина, и она попыталась его осадить. Но Евгений ее не услышал. Он думал о том, что, по совести, ему надо было сейчас быть за дверью кабинета вместе с Белкиным. Но Овчинников категорично вызвал только его как более старшего – не по званию, а по статусу.

Из кабинета не доносилось ни звука. Это даже пугало.

Наконец Белкин вышел из кабинета через двадцать минут после того, как зашел туда. Его взгляд не выражал ничего, и, конечно, он не стал ничего говорить Таратину с порога.

Он продолжал молчать, пока они не вышли из здания и не прошли квартал быстрым шагом. Евгений не пытался ни о чем спрашивать, хотя его распирало от нетерпения, любопытства, да и тревоги. Дмитрий купил в ларьке газированной воды и выпил медленными глотками. Затем посмотрел на стакан с выражением задумчивого любопытства и сказал:

– Женя, у меня очень плохие новости.

– Нас отодвинули?

– В том-то и дело, что нет.

Таратин посмотрел на Дмитрия долгим взглядом, на который тот, конечно, не ответил. Евгений не думал, что Белкин хочет сплавить это дело в госбезопасность. Конечно, то, что они нашли на той фабрике, для МУРа было крутовато, но Таратин рассчитывал, что Овчинников все же даст им шанс заработать поощрение, а не сдаст дело наверх сразу.

– Вы думаете, чекисты справились бы лучше?

Белкин поставил стакан перед сонной продавщицей, которая не понимала, почему ее еще здесь держат во второй половине сентября, и убрал руки в карманы, глядя прямо перед собой.

– Конечно, нет. Но они должны были вмешаться, хотя бы проявить интерес. А мне сказали, раз политического содержания в составе преступления не просматривается, значит, это наша работа.

Таратин поджал губы. О Белкине, конечно, говорили, что с ним работать – это как играть в шахматы по переписке, но только теперь он понял, что шахматы – это, пожалуй, недостаточно точное определение: работа с Белкиным больше походила на попытки поймать нужную радиоволну через помехи. Из океана статики выныривали слова или отдельные предложения, которые Таратину предлагалось интерпретировать. Не предлагалось – он был вынужден.

– То есть мы продолжаем работать как работали?

Белкин тряхнул головой, посмотрел на свою руку и будто бы удивился тому, что в ней уже нет стакана.

– Да, мы работаем как работали. Женя, мы не просто на минном поле, мы уже наступили на мину.

* * *

Счастливым образом наступил выходной день. В иной ситуации это бы ничего не значило – для расследования никаких выходных нет. Но сейчас у расследования не было ничего, и оно стояло ступором, как в будни, так и в выходные.

Белкин бросил взгляд на очередной тихий дворик, сохранивший в себе даже небольшую церковку. Бегали и кричали дети, сушилось белье.

Дверь открыл сам Виктор Павлович. Совсем поседевший, со слезящимися глазами, пожалуй, чрезмерно состарившийся за три года на пенсии.

– Митя, вы…

Стрельников сощурился, будто не мог разглядеть лицо Дмитрия, а затем все же улыбнулся.

– Неужели вас наконец-то занесло?!

– Добрый день, Виктор Павлович. Я очень рад встрече.

Белкину было неловко. Когда Стрельников сообщил ему, что на этом для него все, он испытал жгучую обиду. Позже Зина объяснила ему, что это была обида ребенка, которому сказали, что с ним больше не будут играть. Он обиделся и на нее, но лишь на пару часов – она, конечно, была права. Но к тому моменту, когда она ему это объяснила, с ухода Стрельникова уже прошло несколько месяцев. Потом место этой детской обиды заняли заботы очередного переезда и текущие рабочие дела, поэтому в следующий раз они пересеклись только через год после ухода старого наставника Дмитрия,