Продавец крови - Александр Сергеевич Долгирев

интеллигент обыкновенно занимает авторитарное положение руководителя, организатора работы. Благодаря всему этому большей частью даже тогда, когда трудовой интеллигент возвышается до искреннего и глубокого сочувствия рабочему классу, до веры в социалистический идеал, прошлое сохраняет свою силу в его способе мыслить, в его восприятии жизни, в понимании сил и путей ее развития…» Это тоже 1918 год.

Белкин долистал брошюру, останавливаясь время от времени – кажется, товарищ Богданов был «трудовым интеллигентом».

«Трудовой акт, подобно рефлексу, из которого он произошел, сопровождается, благодаря той же иррадиации, соответственным звуком, трудовым междометием. Таков, например, звук «ухх», вырывающийся при поднятии тяжести, «га» – при ударе топора для раскалывания полена, «го-пля» – у матросов при натягивании каната, «го-гой» – у них же при вращении спиц кабестана, «ффы» – у человека, раздувающего огонь для костра, и пр. Трудовые междометия – это первичные корни человеческой речи. Каждое из них представляет естественное, для всех членов коллектива понятное обозначение того трудового акта, к которому относится. Здесь – разгадка происхождения языка, данная гениальным Нуаре, марксистом сравнительной филологии, не имевшим понятия о марксизме…» И это был 1918 год.

Что-то такое Зина как-то читала Белкину – кажется, сейчас в филологии это было модно.

«Что же оказалось? У человечества нет иной деятельности, кроме организационной, нет иных задач, кроме организационных. Итак, все интересы человечества – организационные. А отсюда следует: не может и не должно быть иной точки зрения на жизнь и мир, кроме организационной. И если это еще не сознается, то только потому, что мышление людей до сих пор не выбилось вполне из оболочек фетишизма, окутавших его на пути развития». А это был 1922 год.

Издание было странным – вроде бы берлинским. А еще это был только том первый. Белкин окинул свой «Монблан по Богданову» внимательным взглядом и увидел еще два тома, имевших такое же оформление. После извлечения на свет они действительно оказались частями целого. Целого сложного и превосходящего сложностью совокупность своих составляющих. Возможно, это было интересно, но на такое чтиво у Белкина не было времени.

«Их черные стены были покрыты рядами блестящих белых знаков – это были просто таблицы статистики труда. Я уже владел языком марсиан настолько, что мог разбирать их. На одной, отмеченной номером первым, значилось: «Машинное производство имеет излишек в 968.757 рабочих часов ежедневно, из них 11.525 часов труда опытных специалистов». «На этом заводе излишек 753 часа, из них 29 часов труда опытных специалистов». «Нет недостатка работников в производствах: земледельческом, горном, земляных работ, химическом…» и т. д. (было перечислено в алфавитном порядке множество различных отраслей труда). На таблице номер второй было написано: «Производство одежды имеет недостаток в 592.685 рабочих часов ежедневно, из них 21.380 часов труда опытных механиков для специальных машин и 7.852 часа труда специалистов-организаторов». «Производство обуви нуждается в 79.360 часах; из них…» и т. д. «Институт подсчетов – в 3.078 часах»… и т. д…» Это 1908 год.

Это был роман. Белкин припомнил, что Богданов был еще и писателем. Речь шла о полете на Марс. В мозгу Дмитрия забилось воспоминание – было же еще что-то про Марс. Вроде бы и фильм даже сняли. Дмитрий пролистал до самого конца:

«Канонада уже давно замолкла, а раненых все везли и везли. Громадное большинство их были не милиционеры и не солдаты, а мирные обыватели; было много женщин, даже детей: все граждане равны перед шрапнелью. В мой госпиталь, ближайший к театру битвы, везли главным образом милиционеров и солдат. Многие раны от шрапнели и гранатных осколков производили потрясающее впечатление даже на меня, старого врача, когда-то несколько лет работавшего по хирургии. Но над всем этим ужасом носилось и господствовало одно светлое чувство, одно радостное слово – “победа!”».

Это были первые строчки «письма доктора Вернера». Этим письмом роман и завершался. Белкин пробежал письмо глазами – революция победила – а как же иначе?

«Тысяча лет прошла с того дня, как гениальный химик Фриде изобрел физиологический иммунитет, впрыскивание которого обновляло ткани организма и поддерживало в людях вечную цветущую молодость. Мечты средневековых алхимиков, философов, поэтов и королей осуществились… Городов – как в прежнее время – уже не существовало. Благодаря легкости и общедоступности воздушного сообщения люди не стеснялись расстоянием и расселились по Земле в роскошных виллах, утопающих в зелени и цветах. Спектротелефон каждой виллы соединял квартиры с театрами, газетными бюро и общественными учреждениями. Каждый у себя дома мог свободно наслаждаться пением артистов, видеть на зеркальном экране сцену, выслушивать речи орато…»

Белкин оборвал чтение на полуслове – это как будто было что-то важное. Некая процедура, призванная сохранить молодость. Дмитрий стал читать дальше:

«Гениальность Фриде была разносторонняя и напоминала гениальность одного из его предков по матери – Бэкона, оказавшегося не только великим ученым, но и драматургом, произведения которого долгое время приписывались Шекспиру. В течение тысячелетия Фриде показал успехи почти во всех отраслях науки и искусства. От химии, где, как ему показалось, он исчерпал все силы и возможности своего ума, Фриде перешел к занятиям скульптурой. В течение восьмидесяти лет он был не менее великим скульптором, давшим миру много прекрасных вещей. От скульптуры он обратился к литературе: за сто лет написал двести драм и до пятнадцати тысяч поэм и сонетов. Потом почувствовал влечение к живописи. Художником он оказался заурядным…»

Это была небольшая повесть, и Белкин прочитал всю ее. Ему отчего-то казалось, что здесь он видел Богданова лучше, чем в его философских измышлениях. Пожалуй, товарищ Богданов был писателем. В конце повести гениальный химик Фриде, подаривший людям бессмертие, совершал самосожжение, сравнивая себя с Прометеем, несущим людям пламя блаженного умирания. Наступало второе тысячелетие бессмертного человечества…

Белкин долго вглядывался в желтые листки, разглядывал редкие брошюры со старой орфографией – благодаря усилиям Наркомпроса они казались чем-то древним, как иероглифы на египетских камнях. Разум забивался чужими мечтами. Да, пожалуй, товарищ Богданов был мечтателем.

И вот, когда глаза подернулись усталыми слезами, а спина стала отзываться острой болью, взгляд Дмитрия споткнулся о строчки:

«Что может дать такая операция? Разумеется, было бы наивно предполагать – как думали в старые времена некоторые алхимики, – что молодая кровь просто, так сказать, механически способна омолодить старый организм заключающимся в ней избытком «жизненной силы», а старая столь же простым путем состарить молодой. Но не менее ошибочно было бы видеть в ней просто питательную жидкость. Она – живая ткань, очень сложная и имеющая огромное организационное значение. В ней живут лейкоциты, ведущие свою борьбу против внутренних врагов – микробов; в ее сыворотке вырабатываются антитоксины – «противоядия» – к микробным и иным