Продавец крови - Александр Сергеевич Долгирев

когда Стрельников решил заглянуть на Петровку в гости. И в тот раз дело ограничилось достаточно формальным обменом любезностями, потому что Белкин был занят работой.

Впрочем, сам Стрельников за эти годы наведался на старую работу лишь дважды. Количество людей, которых объединяли с ним общие воспоминания и годы службы, в последнее время стало несколько поспешно сокращаться, причем с тенденцией к ускорению процесса, и Виктор Павлович в определенный момент решил вообще перестать напоминать о себе – от греха подальше.

Но он жил все там же. Все так же приветлива была его супруга, все так же крепок чай, и все так же был жив дух этих двоих. Жена Виктора Павловича была намного моложе его – лишь на несколько лет старше Зины. Однако детей у них не случилось, поэтому ей пришлось до срока обратиться в бабушку, доживающую век со стариком.

Пока она была рядом, они вели пустую болтовню, вспоминая прошлое, обсуждая настоящее и совсем не думая о будущем. Она это понимала, поэтому в определенный момент покинула их, сославшись на необходимость поработать на клумбах, росших прямо под окном их кухни.

Стрельников налил себе чай, сделал небольшой глоток, а потом немного криво улыбнулся. Эта улыбка заставляла подозреваемых верить, что они разговаривают с другом. Заставила и Белкина.

– Честно говоря… я пришел по делу.

– Еще бы! Не по делу вы бы пришли только на мои похороны, и то не факт.

Дмитрий почувствовал, что краснеет как юноша, бросил быстрый взгляд на Стрельникова, но не увидел на его лице ни тени издевки, поэтому решил просто быть тем, кем он был с Виктором Павловичем всегда – учеником.

– Вы ведь слышали о том, что мы нашли много обескровленных трупов?

– Слышал. Но, признаться, не прислушивался. Это больше не про меня.

Белкин, неожиданно для себя, заглянул Стрельникову в глаза и растянул губы в легкой улыбке:

– Почему я вам не верю?

Виктор Павлович хмыкнул и обезоруживающе поднял руки:

– Пойман с поличным! Конечно, я кое-что узнавал.

– Почему вы указали Прохорову на меня?

Брови Стрельникова поползли вверх.

– А, так вот о чем он спрашивал на самом деле…

Белкин не стал ничего говорить, ожидая продолжения, и оказался прав.

– Митя, я не знал, что он хочет повесить на вас именно это дело.

– Так. Замечательно. А что он вообще у вас спрашивал обо мне?

– Он, в общем-то, первоначально не спрашивал именно о вас. Он пришел как-то вечером с небольшим, но, между прочим, вкусным тортом. Я напрягся, но прогонять не стал – Прохор свое отсидел. Когда я уходил, он был чист. А тут мало ли – потянуло к старым друзьям. В общем, я его пустил на чай, как мы сейчас с вами сидим. Но он, как и вы, был по делу. Стал спрашивать, кому из нынешних МУРовских лично я доверяю. Я спросил, зачем ему. Прохор ответил, что есть непорядок, который надо поправить. Я попытался «поколоть», но он ничего толком не сказал. Тогда я назвал ваше имя. Он стал расспрашивать – я кое-что о вас рассказал и сразу предупредил, что работать вы будете на закон, а не на него. Получается, это я вас на это дело подписал… Можно не буду извиняться?

– Конечно, Виктор Павлович, какие извинения – непорядок ведь действительно есть. И это… я никогда такого не видел.

Виктор Павлович грустно улыбнулся, прикрыл глаза и тихо проговорил:

– Расскажите.

Рассказывать не стоило. Даже не то что не стоило – это было нельзя. Но Белкин верил Стрельникову даже не как себе – себе он верил меньше, чем старому учителю. Поэтому он все рассказал.

Бледная женская рука, отпечатки пальцев которой, конечно, ничего не дали и не могли дать – ясно было, что это не из их клиентуры. Это была молодая женщина, светловолосая, полногрудая, слишком худая и совершенно отвратительно мертвая…

Виктор Павлович сидел с прикрытыми глазами и, казалось, пытался поймать лицом сквознячок, шедший от приоткрытого окна.

– Все обескровлены?

– Да. И умерли от кровопотери.

– Кровь нашли?

– Нет.

Стрельников бросил еще один взгляд в окно, потом с кряхтением встал, вразвалочку прошел в единственную комнату и принес оттуда початую бутылку водки с двумя рюмками.

Насколько Белкин знал, пил Виктор Павлович очень мало. Он и сейчас выпил мало – в два приема одну рюмку. Проделав это в полной тишине, Стрельников заговорил:

– Я помню, как вас перевели в Москву, Митя. Помню, как вы пришли на Петровку. Я подумал тогда, что в милицию стали брать совсем уже прохожих.

Белкин, прислушиваясь к легкому шуму в голове, кивнул. Стрельников продолжал:

– Пожалуй, прохожие были не худшим вариантом в сложившихся обстоятельствах, потому что до вас были черти с рогами. Я должен был их сажать, а они отдавали мне приказы.

– Такие времена, Виктор Павлович…

– Времена? А я думал, что люди. Потом я понял, что вы не прохожий, вы – ребенок, который не понимал разницы между убийством многодетной матери и математической задачей.

– Виктор Павлович, зачем…

– Затем, что сейчас я говорю с взрослым человеком. Та история с вашим другом-переводчиком пошла вам впрок – да, я знаю, как больно для вас это звучит, но это правда. А потом в вашей жизни появилась Зинаида Яковлевна. Сейчас вы можете понять то, что я видел тогда.

– Когда?

– Когда смотрел на маскарад. Все жертвы, кроме шоферов и человека со шрамом, – это девушки и юноши. Так?

– Ну не совсем – им от шестнадцати до тридцати. Оценочно, конечно – документов-то нет.

– Из них из всех выкачали кровь. До смерти. Досуха. Так?

– Так, и я не приложу ума, зачем это кому-то…

– А почему вы не можете приложить к этому свой ум? Тут, вообще-то, все едва ли не на поверхности.

Белкин посмотрел в глаза Стрельникову. Старик никого не боялся. Старик был в своем праве.

– Это что, ритуал какой-то?

Виктор Павлович на мгновение просиял, но сразу снова стал серьезным.

– Когда я работал – еще до вас – было одно дело. Девушек похищали и кровь сливали. Не всю. Две из девяти даже выжили. И там тоже были шприцы и эластичные трубки, а не надрезы. Меня перекинули по ходу дела, так что начало я знаю только со слов. Мы вышли на сотрудника Института переливания крови. Начали работать по нему, задержали – нашли у него женские вещи, которые ему никак не могли принадлежать. Он стал брать все на себя, сразу сознался во всем, бесконечно нес поганую околесицу про солнце, про кровь, но была проблема – у