Продавец крови - Александр Сергеевич Долгирев

ядам; в ней циркулируют «гормоны», внутренние выделения целого ряда специальных желез, регулирующие во многих отношениях жизнь организма. Являясь внутренней средою организма, средою для всех его органов и тканей, кровь «соотносительна» с ними, как всякая среда, носит на себе их структурный отпечаток, как их жизненное дополнение. Поэтому она, как показывают точные исследования, по своему составу индивидуальна, т. е. не одинакова в разных организмах. Она не может не влиять на все органы и ткани, как все они на нее влияют. При ее передаче от организма к организму с ней неизбежно передаются, в той или иной мере, напр., «иммунитеты» – способность противостоять разным заражениям; передаются лейкоциты, с той или иной степенью боеспособности; передаются гормоны, с их регулирующими тенденциями, и т. д.» Это был 1922 год.

Белкин вцепился в книгу, даже не заметив этого, и стал пристально вглядываться в черные буквы, все время возвращаясь и перечитывая.

«Но нет ли оснований предполагать, что старая кровь должна «старить» молодой организм? Это весьма маловероятно. Сила молодости заключается, ведь в ее огромной способности ассимиляции, переработки всякого материала. Она, как известно, легко справляется даже с прямой потерей довольно большого количества крови, быстро ее восстановляя. Следует ожидать, что она будет справляться и с материалом ослабленной, ухудшенной крови, кроме разве случаев заражения; притом и в более старой или вообще худшей крови должны находиться все же и такие элементы для развития, которых в этой лучшей не было. Впрочем, нет никакого основания ограничивать подобную конъюгацию именно сочетанием старого и молодого или сильного и слабого: расширение жизни здесь зависит вообще от выхода за пределы индивидуальности, от прибавления индивидуального к индивидуальному для жизненного согласования».

Дмитрий не до конца понял, а зачем вообще было переливать «старую кровь» молодому организму, но, возможно, это было частью ускользнувших от него рассуждений.

«Но быть может, главным приобретением окажется положительное увеличение суммы элементов развития. Мы, правда, еще точно не знаем, в какой именно мере кровь и лимфа служат носительницами органических свойств, воплощенных в остальных органах и тканях. Но с организационной точки зрения, немыслимо, чтобы при непрерывном и тесном общении с ними эти жидкие ткани не отражали на себе их строения и состава. Есть и прямое указание на это: если существует наследственность приобретенных свойств, – а ее признавать в известной мере, по-видимому, приходится современной науке, – то через какую же иную среду, если не через кровь и лимфу, могли бы передаваться зародышевым клеткам из других частей тела необходимые, так сказать, «отпечатки» происшедших там изменений?»

Когда Белкин покинул библиотеку, был уже вечер. Галимова не было на месте, поэтому он стал несколько растерянно тыкаться по коридорам, пока на помощь ему не пришел один из служащих, сказавший, что все будет возвращено на место и Белкину можно уходить.

Он вышел на улицу и вдохнул влажный после дождя и довольно прохладный воздух. Были глубокие сумерки. В голове его всплыла фраза, отпечатавшаяся в памяти почти точно:

«Главная причина, по которой исследование до сих пор не вступило на путь, раскрывающий перед ним огромное поле работы и перспективы невиданных побед, – это индивидуализм современного научного мышления, для которого идея глубокого физиологического обмена жизни личностей должна представляться не только чуждой, но прямо отталкивающей. Конечно, развитие преодолеет это препятствие».

Пожалуй, товарищ Богданов был фанатиком.

* * *

Несмотря на наступивший вечер, Белкин все же решил вернуться на Петровку – благо идти было сравнительно недалеко. Он подергал ручку двери архива, но она, конечно, оказалась заперта. Дмитрию лишь оставалось надеяться, что Андрееву удалось найти нужное дело.

А вот в кабинете его ждал Таратин. Евгений сидел на диване, приставленном к стене, и воодушевленно храпел, откинув голову назад. Белкин растолкал его.

– А… чего? Дмитрий Петрович, вы?

– Простите, что бужу, Женя.

– Да ничего… А я как раз решил вас дождаться и немного прикорнул… Который час?

Дмитрий бросил взгляд на часы.

– Половина девятого почти.

– Ого… «прикорнул», называется…

Глядя на сонного коллегу, Белкин вдруг понял, что и сам валится с ног и мечтает о нескольких часах сна. Он прошел за свой стол и налил себе воды из графина.

– Как вам Институт переливания крови?

– Очень интересно! Мне целый экскурс устроили. Показали, как у них там все устроено.

Таратин сел напротив Белкина и тоже налил себе воды. На его лице играли яркие впечатления, полученные прошедшим днем, но, увидев воспаленные глаза Дмитрия, он продолжил уже без восторженности.

– Не буду врать, что я все понял, что мне показали и рассказали, но это ученые, а не мясники. Они действительно занимаются вопросами крови, но с целями прикладными – восполнение кровопотери переливанием, изучение состава крови. Говорят, что скоро смогут даже искусственную кровь делать прямо в лаборатории.

– Вы спрашивали их о нашем деле?

– Конечно. Ну я не думаю, что это связано с Институтом.

– Что они могли сказать по делу?

– Ну, признаться, ничего особенно ценного я не узнал. Показал фотокарточки, описал следы от инъекций. Человек, который со мной общался – профессор Пулавский – слышали о таком?

Белкин помотал головой.

– Профессор Пулавский сказал, что все это действительно похоже на переливание крови и что процедура это несложная. Да, вот еще – он заметил, что взять у человека больше двух литров очень нелегко. При такой кровопотере человек умирает, а значит, у него перестает биться сердце, соответственно, останавливается насос. Но если поставить насос снаружи, чтобы он взял на себя роль сердца, можно взять и больше крови. Однако профессор указал, что такой насос – это не так просто, это спецтехника, которой нужно уметь пользоваться.

– Он не знает, кто мог бы использовать такую технику?

Таратин развел руками:

– Он сказал, что в самом насосе нет ничего очень уж сложного, но вот в целом такая процедура говорит о том, что тот, кого мы ищем, – это человек с медицинским образованием. Таких людей в Москве много.

– Но вас ведь такой ответ не удовлетворил?

Белкин позволил себе улыбку, на которую Таратин ответил своей.

– Я спросил у него о том старом деле… Вам, кстати, удалось найти его в архиве?

– Я сделал запрос, надеюсь, завтра получу его на руки.

– Хорошо – мне бы хотелось тоже глянуть.

– Разумеется.

– Так вот, наш профессор засуетился. Но не сильно. Как мне показалось, его волнение было не от того, что он что-то знает, а от того, что человек из органов стал задавать ему неприятные вопросы. Он вспомнил те события, но, конечно, ничего не знает, не имел отношения, и вообще Институт с тех пор сильно изменился и