Тайный ликвидатор - Валерий Георгиевич Шарапов

что в сапоги догадались переобуться в дежурке. Тайга молчала – глухо, равнодушно. Преступники оставляли следы – бывшие разведчики читали их как текст на бумаге. Сломанная ветка, затоптанный окурок, раздавленный муравейник… Но эти твари оказались далеко не просты. Они не просто бежали – заметали следы, петляли как зайцы, пытались выйти к железной дороге. Но погоня не отставала – фронтовое прошлое из головы не выкинешь, да и тело помнило…

Этих людей настигли на берегу мелководной каменистой речушки. Рыжий и Шрам, оба в потрепанных амнистированных робах (именно в таком одеянии людей выставляли из колоний), с обрезами в руках, засели за вывороченным деревом. Увидели погоню – открыли огонь и матерились при этом весьма доходчиво. Перестрелка в тайге – дело адское, пули со свистом хлестали по стволам, сбивая хвою и кору, рикошетили куда попало. Пантелей, оставивший в тылу своих гражданских, увлекая за собой милиционеров, пополз в обход. Он не всегда был робкий и доверчивый, порой что-то находило – действовал грамотно и почти умело. Некрасов с Вадимом прижались к соснам, вели ответный огонь из табельных макаровых.

– Вот же суки… – сквозь зубы цедил Сиротин, перезаряжая пистолет. – Они там что, полные идиоты – выпускать таких из колоний? Не могу поверить, командир… Почему мы всю жизнь должны исправлять чью-то халатность? Да то не просто халатность – преступление на государственном уровне! Именно подобные действия – настоящая угроза национальной безопасности!

Пуля красиво сбила ветку над головой Сиротина, его засыпало хвоей, да еще и по макушке ударило. Вадим уже не знал, как материться – слов в русском языке не хватало!

Внезапно с фланга, где на скамейке запасных томился Луговец, раздался вскрик. Что за новости? Сердце чуть не выскочило. Луговец, похоже, собрался в бой – и, разумеется, первым же делом схватил шальную пулю! Он вывалился из кустов, приподнялся, чтобы перебежать, – и теперь катался по земле, втирая в мох собственную кровь, хватался за простреленное бедро.

– Валентин, ты охренел?! – взревел Сиротин. – Живой там?

– Живой, командир… – прохрипел подстреленный опер, вползая в кусты. – Вы там воюйте, не обращайте на меня внимания, как-нибудь переживу…

Событие отвлекло внимание оперов. Рыжий воспользовался моментом, выскочил из-за укрытия и бросился вниз по склону к воде. Он не оборачивался – в принципе, умно, но что это даст? Ругаясь в обе глотки, опера открыли огонь. Но попасть трудно – бегущий человек едва мелькал за ветками выворотня. Подбежать ближе мешал подельник, засевший за деревом. У Рыжего имелись все шансы прошлепать по воде и сгинуть в кустах на дальнем берегу. Но Пантелей и два бойца в милицейской форме уже завершили обход и бежали по берегу. Огонь открыли все одновременно, даже Пантелей грозно надувал щеки. Чья именно пуля попала в десятку, сказать трудно. Но Рыжий взмахнул руками и грузно шлепнулся в мелководье. Речная пена на перекате стала окрашиваться в розовый цвет.

Шрам, оставшись один, взвыл белугой и развернулся в прыжке – пролаял обрез. Пантелей и товарищи бросились врассыпную, залегли кто где. Шрам продолжал стрелять, выпалил всю обойму из обрезанной винтовки Мосина. Сиротин на месте не стоял, помчался прыжками, практически не создавая шума. Шрам, что-то хрипя, рвал заклинивший затвор, потом полез в карман за еще одной винтовочной обоймой. Вдруг за его спиной раздался тихий свист, и зэк застыл, втянув голову в плечи. Медленно обернулся, криво оскалился. Прямо ему в лицо смотрела дырочка ствола, чуть выше – застыли ледяные глаза оперативника.

– Ладно, мусорок, твоя взяла… – прохрипел Шрам. – Не видишь, сдаюсь уже…

Пуля прострелила голову, из расколотого затылка вылетела порция мозгов, смешанных с кровью. Амнистированный повалился на землю как куль. «Могли бы и живым взять», – мелькнула у Андрея слабая мысль, но не засиделась. Сиротин в чем-то прав: есть особи, в принципе не заслуживающие жизни.

Он подходил, убирая пистолет в кобуру. Набегались за первую половину дня, ноги наливались чугунной тяжестью.

– Упрекнешь? – Сиротин наблюдал за ним исподлобья.

– Да нет, все нормально, – отмахнулся Андрей. – Они сами поставили себя вне закона… Все же видели – он уже подстрелить тебя собирался. Да и не тащить же его до Партизанска – нам еще Валентина тащить.

– Ну ладно, – подобрел Сиротин.

Тишина наступила – оглушительная. Только ветер шумел в верхушках деревьев, да вода журчала, обтекая мертвое тело.

Луговца перевязали на скорую руку. Пуля прошла навылет через мягкие ткани бедра, кость, слава богу, не задела. Но ходить Валентин не мог, даже опираясь на товарищей, – каждое движение вызывало дикую боль.

– Ну, виноват я, Андрей Николаевич, виноват… – хрипел он. – Но хотел же как лучше, помочь вам хотел…

– Ладно, ценный помощник, помолчи, – поморщился Некрасов. – Будет еще время пожаловаться.

Из жердей соорудили носилки, потащили пострадавшего обратно в Партизанск. Тела убитых оставили в неприкосновенности – пусть участковый разбирается и оформляет, хоть какая-то польза от человека. Луговец помалкивал, стиснув зубы, потом снова начал стенать, клял свою непроходимую глупость: теперь будет остаток жизни ковылять, как дряхлый старик. А как работать теперь будет?

– Слышь, старый, помолчи, – не выдержал Сиротин. – А то доведешь – по шее получишь. Никак ты теперь не будешь работать, уяснил? Отлеживаться будешь – а мы побегаем за тебя, преступников половим. Нас же много, у нас людей – полный вагон… Как тебе это нравится, командир? У нас теперь нормальных оперов меньше, чем пальцев на одной руке. Ветлужного поставим в строй?

Выходили из леса долго, со всеми остановками, проклиная все на свете. Машины, слава богу, не украли. Дядя Степа метался у своего «козлика», весь на нервах, курил как паровоз. Обрадовался, увидев выходящих из леса людей, побежал навстречу, стал поддерживать носилки – только мешался под ногами! Суетились какие-то гражданские, долговязый Анатолий – водитель «эмки».

Луговца отвезли в городскую больницу, приказали лежать и никуда не выходить. Он страдальчески закатывал глаза, скрипел от боли. Вердикт врачей был неутешителен: пуля-то навылет, но дел наделала, требовались операция и длительное восстановление. Будет ли хромать после реабилитации – жизнь покажет.

«Вы издеваетесь? – хватался за голову в отделе подполковник Броницкий. – У нас и так работать некому! Я вас зачем в Партизанск отправил – бандитские пули собой останавливать?!»

Работать по делу было некогда, словно проклятие наложили. На следующий день была суббота, но смотреть на календарь даже не хотелось. Пусть другие отдыхают, а нам работу давай! С раннего утра отчитывались за вчерашнее, писали сочинения на вольную тему: как я провел день в лесу. Эти двое законченных вышли из Гавриловской колонии восемь дней назад. Им