Человек, который умирал семь раз - Ясухико Нисидзава

– В таком случае все ляжет на Котоно. Когда меня не будет, все будет решать она.

– А вдруг и с тетушкой Котоно что-то случится? – Для новогоднего ужина Фудзитака выбрал не самую подходящую тему, хотя исключать такую ситуацию было нельзя. – У кого тогда будет право решать?

– Тогда всё. Семья Футигами будет обречена. Имущественные вопросы и судьбу компании будут решать юристы и директора. Если Котоно умрет, не оставив наследника, что-то получит Киёко-сан, оставшееся, видимо, будет передано на благотворительные цели. Что касается компании, то этими вопросами будут заниматься директора. Естественно, семья Футигами лишится всех прав на нее.

Из горла матери и тетки Харуны одновременно вырвались леденящие душу крики отчаяния.

– М-м… отец! Уж извините, что я так спрашиваю. А как же… раздел имущества?.. Вы же…

– Если с Котоно будет все в порядке, она получит две пятых, тот, кого она назначит своим наследником или наследницей, тоже две пятых. Оставшаяся пятая часть пойдет Киёко. Эта часть завещания из года в год не меняется.

Киёко с невозмутимым видом поправила выбившуюся прядь седеющих волос. Похоже, она уже слышала эти слова прежде, но мать этого даже не заметила.

– А что же будет, если и Котоно, и Киёко умрут? – спросила она.

– Я же только что сказал: все пойдет на благотворительные нужды. Ты меня не слушаешь?

– Н-но… как же… Подождите, отец!.. А-а… но как же мы? Вы же не…

– Что «я не»? Вы же с Харуной повыходили замуж. У вас свои семьи.

– Ну да. Но мы же ваши дочери. Ваша плоть и кровь. Дочери и внуки. И вы не оставляете нам ни иены? За что?

– А память вас не подводит, случаем? – Дед издал жутковатый смешок, при этом в его глазах не мелькнуло ни искорки. – Я вам кое-что напомню. Вы обе сбежали из дома и без отцовского разрешения выскочили замуж. На свадьбы не позвали, о рождении внуков не сообщили, даже письма не прислали. Вы обе. Так прошли годы. Ну что же… Я ничего не имел против. Вы отделились от меня и, как я понял, решили, когда придет время, найти упокоение в могилах семейств Оба и Канагаэ. У вас хватило на это духа. Молодцы! Вы порвали с семьей Футигами. И никто вас обратно насильно не тянет. Вы обе сделали это по собственной воле. Замечательно, разве не так? Что ж вы теперь-то заерзали?

В зале вдруг повисла тишина. Дед так и не простил мою мать и тетку Харуну… Этот факт тяжким бременем лег на плечи всех сидевших за столом. Они бросили деда и сестру Котоно в тот момент, когда он еще не отошел от потери жены, и он все еще не забыл этого поступка.

Разумеется, у матери и тетки Харуны были свои аргументы для оправданий. Они ушли из дома не просто потому, что им этого захотелось. Они могли сказать, что вина лежит на человеке, который не делал ничего, что полагается делать отцу, проводил почти все время на скачках и тиранил членов семьи. Однако, похоже, у них пропала воля к сопротивлению. Гнев в глазах матери уступил место подавленному выражению, и даже тетка Харуна забыла о своей обычной многозначительной улыбке. Вот какую силу имели обида и негодование, обрушенные дедом на дочерей.

Впрочем, очень может быть, что дед изливал на мать и Харуну не свои чувства, а возмущение, которым кипела тетка Котоно. В возникшей перепалке она единственная сохраняла на лице улыбку. Справедливости ради надо сказать, что в ее улыбке не было ни злости, ни обиды. Хотя бывает так: на поверхности – сияющая неподвижная гладь воды, а под ней – осевший на дне густой осадок. Конечно, Котоно таила на сестер обиду. Ведь они бросили ее, оставив на грани отчаяния. До психического расстройства оставался только шаг. Она не могла им этого простить. Так что дед, возможно, был всего лишь зеркалом, где отражались горечь и раздражение, которые испытывала Котоно.

Зато теперь ситуация для матери и тетки Харуны прояснилась. Если в последнем завещании, которое дед собрался написать ночью, никто из их детей не будет назван преемником, из имущества семьи Футигами им ничего не достанется. Их мужья, добывавшие хлеб насущный, потерпели крах, семьям грозила нужда. Надо было любой ценой избежать такого развития событий.

Но что конкретно они могли сделать? Этот страдальческий вопрос был написан на лицах матери и тетки с такой четкостью, что, глядя на них, невольно хотелось рассмеяться. Что же делать? Как им завоевать расположение деда? Как добиться, чтобы кто-то из их детей ему понравился?

Словно притягиваемые магнитом, взгляды алчных сестер обратились на Руну. Ведь вначале жребий два года подряд падал на нее. Чем она так очаровала деда на новогодних сборищах четыре или пять лет назад? Жаждая найти ответ на мучивший их вопрос, женщины пристально рассматривали Руну.

Заметив эти взгляды, Руна недовольно фыркнула и сказала:

– И пять лет назад, и четыре года назад я не делала ничего особенного, чтобы подольститься. Скажи, дед! – Она не могла понять, в чем ее подозревают мать и тетка, и, нахмурившись, обратилась к деду за поддержкой: – Ты выбрал меня не потому, что я чем-то старалась тебе услужить. Ведь так?

– Все верно, Руна. Угодничество не имеет отношения к выбору преемника. Можно вообще вывести меня из себя и потом стать моим избранником.

На лице матери появилось отчаяние. Она словно хотела повторить свой вопрос: «На чем же ты основываешь свои решения?», но отказалась от этой мысли, предпочтя лихо осушить чашку с саке. Тетка Харуна, похоже, тоже смирилась с судьбой и с угрюмым видом отхлебывала из своей чашки. По иронии судьбы, дальше застолье пошло веселее и стало больше походить на новогодний банкет. Из-за этого мне пришлось выпить гораздо больше, чем обычно, потому что много наливали.

* * *

Я не заметил, как уснул, прокручивая в голове события новогоднего вечера. Когда проснулся, через окно уже сочился бледный солнечный свет. Будильник показывал начало восьмого.

Начинать второй день нового года с похмелья – приятного мало. Хорошо хотя бы, что не надо было рано подниматься. Второго января мы возвращались домой, но отъезд был намечен на вечер. Я решил еще поспать, но прежде сходить в туалет.

Выйдя на площадку перед входом в чердачное помещение, я стал спускаться по лестнице. Ступеньки на ней такие крутые, что, поднимаясь, чуть ли не чертишь о них носом, а спускаясь, при каждом шаге откидываешься назад, чтобы не потерять равновесие.

Спустившись