Смертельная глубина - Уилл Дин

– Пульса нет, – говорит Майк в очередной раз, продолжая СЛР.

– Пульса нет, – повторяет Спок, чтобы Халвор точно услышал.

Халвор не отвечает, потому что знает, что мы делаем. Ни иллюминатора, ни камеры наблюдения, направленных на койки, нет – на месяц, который мы проведем здесь взаперти, нам оставляют хоть какую-то возможность уединения, – но Халвор знает. Он всегда молчит, когда слова излишни.

Лицо медика прижимается к стеклу того иллюминатора, который расположен рядом с медшлюзом.

– Пульс есть? – спрашивает она.

Спок отвечает в микрофон:

– Нет.

Гонсалес говорит:

– Передаю укол адреналина через шлюз.

Это следующий протокол. В барокамерах не работают дефибрилляторы. Может, к следующему году что-нибудь придумают, может, это займет еще лет десять. Но для нас здесь и сейчас дефибрилляторы не являются ни безопасными, ни эффективными.

Спок открывает медшлюз и забирает шприц.

– Сделайте укол после следующего круга, – говорит Гонсалес.

Спок стоит прямо, держит шприц, пока Майк продолжает СЛР.

– Черт, ну давай, – бормочет Майк сквозь сжатые зубы. – Держись, братишка.

Джамбо присоединяется.

– Давай, пацан. Борись. Ну давай, дружок.

Секунды тянутся как часы, часы как секунды. В герметичной капсуле нет ощущения времени. Перспектива отключена. Я представляю себе остановившуюся кровь внутри сосудистой системы пациента, часть которой пытается циркулировать по организму благодаря действиям Майка.

Искусственное движение.

Тот еще фарс.

– Тебя сменить? – спрашивает Андре Майка.

Майк качает головой, не глядя на нас. Он весь в поту, капли падают с кончика носа и скул на подбородок. Его безрукавка с «Металликой» пропитана насквозь.

Джамбо снова использует маску.

Они повторяют цикл еще один раз, а потом их сменяют Спок и Андре.

– Пульса нет, – говорит Спок, потому что нам привычно все произносить вслух. Коммуникация – ключ. – Адреналин ставить?

Медик отвечает:

– Подтверждаю. Давай.

– Ввожу адреналин.

Спок втыкает иглу в обнаженную грудь Пакетика, а потом возобновляет массаж грудной клетки. Майк сидит напротив, закрыв лицо руками.

Он уже понял.

Как и мы все.

В барокамере пугающе спокойно. Через некоторое время я берусь за маску, пока Джамбо делает СЛР, его позеленевшие, давнишние татуировки вздуваются и растягиваются с каждым толчком. Мы не сдаемся еще двадцать минут. Сорок минут. Час.

Гонсалес связывается с пунктом управления, чтобы поговорить с Халвором.

– Думаю, это конец, – говорит Халвор, его голос сквозь интерком кажется низким и медленным. – Пора остановиться, ребята. Все кончено.

Майк встает и прикасается к шее Пакетика, проверяя пульс.

Мы продолжаем реанимацию еще сорок пять минут.

Молча.

Мы не бросим нашего младшего водолаза.

В какой-то момент мы смотрим друг на друга, а потом на его посеревшее лицо.

Его юное гладкое посеревшее лицо.

Мы не обсуждаем наше решение. Ни единого слова друг другу не говорим.

Мы просто останавливаемся.

Глава 13

Майк сильно бьет себя по бедру.

Мы собираемся в тесной жилой зоне, и Джамбо говорит:

– Босс, можно я снова повешу занавеску?

Я понимаю, о чем он. Тело слишком близко. И эта дистанция ужасает, потому что нам некуда бежать. У нас нет возможности хоть как-то отдалиться от юного водолаза, который лежит на полу. Представьте, что вы оказались заперты в крошечном помещении с трупом и еще пятью взрослыми людьми. Нам всем нужна эта тоненькая занавеска – барьер, чтобы сохранить Пакетику хоть каплю достоинства.

– Пока ничего не трогайте, пожалуйста. Суперинтендант связался с Абердином и ждет инструкций.

Мы сидим, подавленные, на жестких скамьях, установленных по обе стороны нашей камеры. Воспоминания о моей запутавшейся пуповине, о вышедшем из строя клапане в колоколе теперь кажутся невероятно далекими.

В нашем мире все может измениться за мгновение.

Я слишком хорошо это знаю.

В иллюминаторе появляется лицо Халвора. Его аккуратная седая бородка.

– Мне очень жаль, – говорит он со всей серьезностью и спокойным стоицизмом деда или городского старейшины. – Вы сделали все, что могли.

Я сдерживаю слезы, уткнувшись лицом в сгиб локтя и крепко сжимая веки, чтобы не позволить себе выпустить эмоции.

Мы ничего не говорим.

– Ты в норме? – спрашивает Джамбо.

Я шмыгаю и убираю руку, а потом киваю.

– Они общаются с прокурором на берегу. Мы узнаем, что делать, через несколько минут. Прошу, ребята, держитесь.

Я уже видела мертвецов. Как и все мы. Майк в Ираке. Джамбо на Фолклендах, а еще в Северном море. Андре – на месте крушения «Эстонии». Однажды Споку пришлось задержаться после окончания смены, а затем отправиться на восток на поиски вертолета и его пассажиров на морском дне за пределами Шетландских островов. Я впервые увидела труп в Нигерии, на палубе нашего корабля. Авария на подъемном кране. Следующий – на платформе в Мексиканском заливе, недалеко от острова Саут-Марш. Один погибший и еще один парень в коме. Каждый случай оставляет шрамы в довесок к тем, которые у тебя уже были. И этот день не станет исключением.

– Новичок, – говорит Джамбо, нарушая тишину, его голос дрожит. – Хороший парень, Пакетик. Только получил разрешение. Даже за учебу еще не расплатился.

Никто не отвечает.

Джамбо известен тем, что дает водолазам в долг, чтобы они смогли оплатить обучение. Однажды он помог мне и Стиву выкопать пруд в саду. Он помогал многим самыми разными способами.

Пять минут спустя операторы системы жизнеобеспечения спрашивают, нужна ли нам горячая вода для чая, и мы отвечаем, что нет.

– Что за прокурор? – спрашиваю я, вспоминая, что уже слышала название этой должности, но не понимаю, за что он отвечает.

– Это коронер, – говорит Спок без эмоций. – Шотландская версия, точнее. Типа окружного прокурора.

Майк трет глаза костяшками пальцев.

– Ребята, – говорит Халвор, вернувшийся на пункт управления. – Ответ получен. Нам придется оставить Джавада на месте на некоторое время. Не накрывайте его ничем и ничего не трогайте. Я начну декомпрессию. Через четыре дня вы выйдете. Мне жаль, что все так сложилось.

На наших лицах – сложные, меняющиеся, но не смешивающиеся эмоции. Нефть и вода. Две субстанции нашей жизни. Я оглядываюсь. Облегчение, что скоро мы выйдем. Четыре дня. И тревожность, что нам не заплатят. Я знаю, звучит бессердечно, но мы и правда об этом думаем. Это неотъемлемая часть происходящего. Обычно нам платят подневно за каждый день «в баке». Всем нужно оплатить счета, отдать алименты, рассчитаться с карточными долгами, выплатить микрозаймы компаниям, которых не волнуют оправдания, даже такие. Я оглядываюсь. Есть и другие, менее заметные эмоции. Счастье, что скоро все увидятся с родными, и отвращение от того, что в такой момент есть место радости. Размышления, грусть, ужас, вина.

Полный набор.

Неужели он был чем-то