От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

Сначала возникло лёгкое беспокойство от бурного общения кого-то из батуринских с подвыпившими «жентельменами» – по их навязчивой «просьбе». Потом пошли кривотолки касаемо кровавой междоусобной драки приезжих, после чего пришлось вызывать полицию и скорую помощь. Затем поползли слухи о стычках в магазине – с оскорблениями. А когда Батурино очухалось, когда «Пятёрочка» уже соперничала с «Магнитом» и отпала надобность возить продукты из Переславля, рабочие Розальева начали выписывать в Россию семьи. И стучались в калитки: «Сдай пристройка. Тарельки, вильки моя, деньги твоя».

На улочках появились женщины в хиджабах, нередко с детьми. Ульяна помнила, что именно после хиджабов местные осознали серьёзность проблемы. И дело не в мусульманском наряде – возник жгучий вопрос: что дальше, куда катится жизнь? И словно в ответ, появилось в Батурино кишлачное скопище времянок за околицей, где селились мигранты и куда местные нос боялись сунуть. Ожидая учеников со слабым русским, забеспокоились в батуринской школе, в обиход вошло новое понятие – диаспоральные связи. Жизнь взбаламутилась, люди растерялись.

Матвей беспомощно разводил руками: местных рабочих – раз-два и обчёлся, но не закрывать же завод. Да и на каких основаниях? Розальев на арендованной земле оборудовал бытовки, к нему теперь претензий нет. Конфузливо, нелепо, не по делу оправдывался:

– Я трёх женщин на работу взял, уборка, стирка, готовка. Когда только мужчины – армия, тюрьма, – неизбежна борьба за влияние, за ресурсы, в общем, напряжёнка. С женщинами комфортнее.

Он чувствовал, что всеобщее недовольство обращено на управляющего заводом, – Розальев далеко, а он здешний, вот и стал притчей во языцех. Да и за садовым столом на фазенде Кедровых без словесных перепалок на этот счёт уже не обходилось.

Однажды Ульяна мимоходом, без умысла упомянула, что заходил Терентий и, среди прочего, жаловался на баламутов, которых привечает Матвей, народ недоволен.

Матвей вспылил:

– Да плевать мне, доволен народ или недоволен, что меня дефективным менеджером кличут! Я сам мучаюсь, это главное. Ну уйду с завода, и что? Розальев от этой темы отмахивается… Э-эх, дамы-господа, друзья-товарищи… В том-то и дело, что проблему могу решить только я. – Повторил с нажимом: – Только я! Вот и бьюсь, ночами не сплю. Варя подтвердит.

Эту вспыльчивость пропустили мимо ушей, восприняв в качестве оправдания. Никто не понял, почему только Матвей может избавить Батурино от мигрантов, и допытываться не стали. Но примерно через месяц Варя объявила, что трубит общий сбор и готовит знатный обед – есть повод.

Как обычно, все собрались у Кедровых, и Матвей, таинственно молчавший два первых тоста, торжественно произнёс:

– А теперь поднимем бокал за… – Сделал короткую паузу. – За Розальева! – Опять умолк, позволив обществу недоумённо почесать в затылках. И выпалил: – Который принял мой план по расширению завода!

На этот раз общество не выдержало, разразилось возмущёнными восклицаниями и отказалось принять такой тост.

Матвей терпеливо дождался, когда утихнут протесты, и скупо разъяснил:

– Производительность завода возрастёт почти вдвое за счёт автоматики. А наладчики в Батурино и свои найдутся. Я знал, что замка без ключей не бывает.

Когда улеглись страсти, Варя объяснила, что Матвей давно задумал отказаться от мигрантов, резко сократив штат рабочих. А способ, то есть ключ – избавиться от грязной сортировки мусора. И после долгих изысканий по подсказке московских спецов нашёл новейшую конвейерную ленту. Как ни странно, уговорить Розальева раскошелиться оказалось делом несложным, по расчётам затраты окупятся лет за пять. Оборудование закуплено, скоро доставят, и начнётся монтаж.

– Но! – прервал Матвей, назидательно подняв указательный палец. – Никому ни-ни. В таких делах только и жди непредвиденного… Ничего, сдюжим, на всё воля Божья. Как говорит Жирик, трезвыми мы не сдадимся, а пьяными нас хрен возьмёшь.

После той вдохновляющей новости они с Дмитрием поздним вечером забрались сюда, на крышу, и, вспоминая перестроечные идейные битвы, прикидывали, какие силы стоят за этой тревожной проблемой. Дмитрий вспомнил о нашумевшем в начале нулевых проекте «Антропоток», авторы которого мечтали о смешении рас и предлагали завезти в Россию 70 миллионов мигрантов из Китая и Средней Азии.

Взгрустнул:

– А ведь они, авторы, по сей день на плаву… Мигранты, дорогая моя, это не проблема, а этническое оружие, и помощнее ядерного… Любое лекарство – яд, если использовать в слоновых дозах. Всё в мире зависит от дозы, кстати, в духовном мире тоже. Но это другой разговор. И с мигрантами без чувства меры не обойтись. А мы границы раскрыли, и никому не жмёт… Кош келинидзер!

– Что-что?

– «Добро пожаловать» по-киргизски. Меня разговорчивый таксист научил, объяснил, что перед праздниками бросает машину и идёт в курьеры-доставщики. Заработок выше. В такси, говорит, киргизов много. Похоже, без них и впрямь не обойтись. Это к вопросу о дозе…

Было безветренно и тихо, в морось птицы не скликают сородичей. Экран компьютера давно погас, и наступил час тысяча и одной мысли – так она называла душевный покой в уютном кресле над Алёшиным бугром, откуда видна её ойкумена.

Она всегда была стильной женщиной, понимала в моде, в белье, в косметике, в причёсках. Дешёвые аналоги люксовых брендов не признавала. В юности увлекалась пластинками «на рёбрах» – шлягерами, записанными на рентгеновских снимках, вдоволь нахлебалась гламура. Но, видимо, от природы дано ей было знать то, что к другим приходит с жизненным опытом, и иногда поздно: не во все запертые двери надо стучаться и не во все открытые двери можно входить. Это врождённое чувство меры оберегло от столичных гостиных, где в махровое советское время, не опасаясь акустиков из КГБ, гужевались снобы и куда её приглашали. Впрочем, в значении мужского взгляда ни одна женщина не ошибается… А в смутные, обольстительные годы перестройки, когда карякины бузили с размахом, то же чувство помогло сделать выбор, который в итоге привёл сюда, в новый дом на Алёшином бугре, откуда видно, сколь широка страна моя родная, и где она счастлива. Два года назад они с Димой ездили в Питер, и она по-журналистски поймала сравнение: из «Сапсана» грязные надписи на заборах неразличимы. Её жизнь тоже мчалась стремительно, она не замечала пакостей бытия, принесённых нашествием демократии, не увлекалась обличением сытых, пресыщенных и ненасытных, а без устали строила свой дом – в широком смысле, не только на батуринской фазенде. Был лишь один случай, когда она потеряла самообладание, пришла в тихое бешенство. Случай мелкий, частный, но она учуяла за ним катастрофу страны и оказалась права: в Москве перестройщики снесли беззащитный памятник Павлику Морозову, с чего и началась вакханалия идейного разброда.

Откинувшись в кресле, Ульяна думала о том, что Дима мудро сказал о дозе. Верно, всё в мире зависит от дозы, всеобщий «закон дозы» почище закона тяготения, он всего на свете касается, от лекарств