Роковой саквояж - Елена Дорош

послушно двинулись в сторону смотровой, и уже там она вдруг вспомнила, что даже имени загадочного батюшки, который говорит так, будто имеет право всеми командовать, не спросила.

В монастырь вернулась, когда вечерняя служба еще шла и в кельях было пусто. Обрадовавшись, Грушка проскользнула к своей койке и быстренько улеглась, укрывшись с головой одеялом. Если увидят, притворится, что спит.

Оправдываться и получать нагоняй все же лучше поутру. Сейчас все тело так болит, что зубы ломит. К утру авось полегчает, тогда и разговоры можно будет разговаривать.

Утром, однако, ее не ругали, а отлучка как будто даже не была замечена. Вскоре выяснилось, почему — всем было не до этого. Игуменью с самого утра вызвали в духовную консисторию, как правильно называлась канцелярия Костромской епархии. Вернувшись, она призвала всех монахинь и нескольких взрослых послушниц на совещание, после которого в обители началась такая суета, что Грушке можно было нагоняя не бояться: о ней просто забыли.

Дело, однако, нашлось и для нее. Сестра Марфа гоняла послушниц в разные концы и, проходя мимо, велела отнести в парадную келью игуменьи несколько горшков с цветами.

Радуясь, что никто не заметил синяков на руках и шее, к утру налившихся густым цветом, Грушка потуже повязала платок и понеслась выполнять поручение.

Дверь в келью матушки Сусанны была открыта, и Грушка не сразу решилась войти. Замешкалась на пороге, раздумывая, и услышала нечто удивительное.

В келье беседовали двое. Второй, по голосу солидный мужчина, говорил:

— Поскольку Богоявленско-Анастасьин монастырь станет одним из центров торжеств, безопасность царственных особ должна быть обеспечена на самом высоком уровне. Накануне к вам прибудут многие представители императорской семьи.

— Честно говоря, батюшка, только нынче узнала, что великая княгиня Елизавета Федоровна высказала пожелание остановиться в моих покоях. Я уже распорядилась готовить места в Игуменском Восточном корпусе. Великая княгиня, как видно, не забыла, что пятнадцать лет назад, в праздник Вознесения Господня, здесь, в Соборе и крипте монастыря, молился ее супруг, московский генерал-губернатор Великий Князь Сергей Александрович.

— Более того, я слышал также, что сам император…

— К сожалению, нет, отец Антоний. Из-за обилия праздничных мероприятий император присутствовать на службе не сможет, но двадцатого мая обещалась быть императрица Александра Федоровна с цесаревичами и цесаревнами, чтобы приложиться к чудотворной иконе Феодоровской Божией Матери. В этом году, слава Господу, ее решено оставить у нас до отъезда царской семьи и лишь после перенести в Успенский Собор Кремля. К этому событию мы готовились еще с Успенского поста.

— Я уполномочен оказать обители всяческое содействие в деле охраны наряду с полицией и жандармерией.

— Да у нас их уже и так перебывало немерено, — вздохнув, тихо промолвила игуменья. — Теперь, чую, рвение усилится вдесятеро.

— Понимаю и сочувствую, матушка Сусанна. К сожалению, наши полицейские чины не до конца осознают святость мест, где будут происходить важнейшие события не только для государства, но и всего православного мира.

— Не хочу жаловаться, отец Антоний, но как вы правы, прости Господи.

— Крепость вашего духа, матушка, известна повсеместно.

Грушка, притаившаяся за углом, собиралась подслушивать и дальше, но подвел нос, уткнувшийся в цветок герани: в нем некстати что-то зачесалось, и Грушка, не сдержавшись, чихнула, да так сильно, что эхо рассыпалось по игуменским покоям горохом.

Голоса мгновенно стихли, а затем на пороге выросла внушительная фигура игуменьи.

— Ты чего здесь? — сердито зашипела матушка Сусанна и больно дернула Грушку за руку.

— Цветы принесла, — выдавила она, краснея до кончиков ушей.

— Позже придешь! — махнула рукой игуменья и торопливо пошла обратно.

Любопытная Грушка сунула нос посмотреть, с кем таким важным она беседует, и чуть не ойкнула в голос от удивления.

В келье игуменьи сидел вчерашний батюшка!

Вот как зовут ее спасителя — отец Антоний!

Будет знать, за кого свечку ставить!

Синюшный болезный

Синюшный болезный

На следующий день еще до свету так и не отруганная Грушка заторопилась в больницу. Был ее день дежурить в отделении самых болезных. Черной работы она не боялась, от гнойных ран не отшатывалась и не чуралась самого страшного — обмывать покойника, буде какой из болезных наконец отмучается.

В этот раз трупов за ночь не прибавилось, и Грушку отправили до обхода врача прибрать в палатах. После ночи там было грязно, в иных невыносимо воняло рвотой и испражнениями.

Засучив рукава подрясника и подоткнув подол, Грушка сноровисто взялась за дело, умудряясь при этом мурлыкать себе под нос что-то веселое. Услышала бы сестра Марфа, все волосья из головы повыдирала бы за такое, потому что напевала послушница не псалмы, а самые что ни на есть вульгарные песенки. Из любимых — «Как хороши те очи», «Зачем любить, зачем страдать», а чаще других — романс «О, подожди, не уходи!»

Песни Грушка заучивала с грампластинок — слушать их она тайком бегала в лавку Табашникова, ценителя романсов и прочей музыкальной продукции, которую в обители даже упоминать было запрещено. Ей нравились грампластинки с этикетками «Экстрафонъ» и «Артистотипiя», на которых было написано, что выпускались они в Киеве. На них всегда были веселые песни, Грушка запоминала их едва ли не с одного раза, а потом пела потихоньку, когда рядом не было никого из монастырских.

Другой ее запретной страстью стало кино. Уж как ни строжила послушниц игуменья, как ни грозились монахини, а трем девчонкам однажды удалось несколько минут посмотреть недавно выпущенные «Ночь перед Рождеством» и «Домик в Коломне».

В отличие от многих послушниц Грушка была не просто обучена грамоте, но и до монастыря успела прочитать немало книг, имена Пушкина и Гоголя знала, поэтому дорассказала подружкам то, что не успели досмотреть.

Во время показа в кинотеатре тоже играла музыка, и, глядя на бегающие по клавишам руки тапера, она мечтала в один прекрасный день вот так же сесть за рояль и сыграть «Я помню вальса звук прелестный».

Ах, как бы она смотрелась там в бархатном платье!

Что удивительно, Грушка ни минуты не сомневалась: судьба быть постриженной ей не грозит.

Ну, не будет она монахиней и все тут!

Почему?

Да потому, что не хочет!

Именно об этом размышляла Грушка, возя тряпкой по полу в палате для тяжелобольных, и вдруг, бросив взгляд на одну из коек, узнала бедолагу, которого чуть не убили возле торговых рядов.

Бедняга был без сознания. Грушка с жалостью смотрела на заплывшее сплошным синяком лицо, худую, туго перемотанную бинтами грудь с