Роковой саквояж - Елена Дорош

Вот бы узнать, как он живет, в снятом жилье или в своем доме. А семья у него какая? Жена есть? Он не монах, стало быть есть. Интересно было бы на нее посмотреть, Красивая, наверное, ему под стать!

Размечтавшись, Грушка не услышала, как потихоньку отворилась дверь палаты, осторожно ступая, вошел человек, сел позади нее на край кровати и, наклонившись к самому уху, прошептал:

— Проспишь неприятеля, солдат.

Вздрогнув так, что табуретка крякнула, Грушка вскочила и уставилась на отца Антония.

— Вы? Вы? — только и смогла выдавить.

— Я, я, — кивнул он и, кажется, улыбнулся.

Поверх рясы отец Антоний накинул белый халат, который топорщился за спиной и делал его похожим на ангела. Прямо как крылья херувимские!

— Что вы здесь делаете? — в восторге спросила она.

— Решил проверить, как справляешься с заданием.

— Я не спала.

— Я так и думал.

— Я не спала. Я… мечтала.

— Мечтательница, значит. Похоже, так и есть.

— А вы не мечтаете? — обиделась задетая его небрежным тоном Грушка.

И услышала неожиданное:

— В данный момент как раз мечтаю.

— О чем же?

— Чтобы наш синюшный болезный открыл глаза и заговорил.

Ей стало любопытно.

— А вам зачем его разговоры?

— Много будешь знать, скоро состаришься.

«Не скажет», — поняла Грушка, но обижаться не стала.

— Мне кажется, он уже не в коме. Просто спит. Отсыпается, — сообщила она.

— Думаешь? — недоверчиво глянул отец Антоний.

— Сами посмотрите. Даже сейчас видно, что лицо расправилось, посвежело, и синева уходит. Дыхание, опять же, выровнялось. Пульс не прерывистый. И тело расслаблено, а раньше он как струна был и все время дергался. Кризис миновал. Теперь на поправку пойдет.

— Киническая картина описана довольно подробно, — подытожил он насмешливо, но взглянул на нее иначе.

Грушке показалось, что с некоторым уважением.

Она выпрямилась, вдохновившись, и уже собралась спросить, где он научился людей лечить, как вдруг болезный шевельнулся и мотнул головой. Они с батюшкой, не сговариваясь, склонились над ним и затаили дыхание. Больной кашлянул раз, другой и открыл мутные глаза.

Грушка хотела поинтересоваться, как он себя чувствует, но батюшка неожиданно стиснул ее руку, заставляя молчать, и спросил сам:

— Как вас зовут?

Больной повел глазами и с трудом сфокусировал взгляд на их лицах.

Отец Антоний повторил вопрос.

Тот прокашлялся, собираясь с силами, и тихо ответил:

— Аникей, — помолчал и добавил: — Киселев.

Пальцы отца Антония разжались, отпуская ее ладонь, и Грушка вздохнула с сожалением. Такая теплая.

— Вы помните, что с вами случилось, Аникей? — продолжал отец Антоний, словно забыв о ее присутствии.

Киселев взглянул с тревогой, но белый халат его успокоил.

— Не все.

— А что помните?

— Пароход. Я на нем плыл.

— Так. А потом?

Киселев поднял слабую руку и потер лоб.

— Не помню. А что со мной? И где я?

— Вы в больнице.

— Я заболел?

— Да. Но теперь поправляетесь.

— Я не помню.

— Это не страшно. Память вернется. Надо подождать.

— Может, водички? Или кисельку? — не выдержав, вступила Грушка.

Киселев нашел ее глазами и слабо улыбнулся.

— Простите, — смутилась она.

— А чаю можно? Сладкого?

Грушка взглянула на отца Антония.

— Можно, — разрешил тот.

Вскочив, она помчалась к дежурной сестре за чаем.

Господи, вот счастье-то! Очнулся! Жив!

Сделав два глотка, Киселев отвел ее руку, уронил голову на подушку и закрыл глаза.

— Слабый еще, — пояснила Грушка.

Отец Антоний задумчиво кивнул и вдруг спросил:

— Ты в монастыре сказалась, что останешься?

— Да когда? — удивилась она. — Вы же велели с места не сходить. Вот я и не сходила.

Он то ли вздохнул, то ли нет, но после велел немедля бежать в обитель и ложиться спать.

— Да не хочу я!

— Накажут.

— Ну и пусть!

Она хотела добавить, что ей не впервой, но остереглась. Подумает еще, что она безбашенная или вообще сумасшедшая! Не хочется совсем уж свое реноме портить!

Когда-то она неплохо говорила по-французски. Матушка учила. Теперь все забылось почти, но иногда, нет-нет да и всплывет в памяти какое-нибудь слово, вроде этого «реноме». Вот умора! Послушали бы в монастыре!

Грушка очень хотела остаться, но отец Антоний был неумолим и отослал ее прочь.

Она ушла с тяжелым сердцем. Не потому, что боялась наказания за отлучку. Было обидно, что батюшка так равнодушно отказался от ее помощи. А ведь это она привела его к болезному!

А, кстати, почему Киселев так его интересует?

Додумать эту мысль она не успела. Впереди показались купола монастыря.

Оставшись один, отец Антоний устроился возле кровати поудобнее и, достав книжечку, стал писать донесение для Маклакова.

Итак, Киселев жив. О том, что случилось, ничего не помнит. Если золото и было при нем, то теперь оно уж точно пропало. Отняли? Кто?

Девочка из монастыря рассказала, что Киселев рвался искать что-то или кого-то. Должен, мол, найти. Скорей всего, речь шла не о людях, а о саквояже со слитками. Тогда, возможно, не отняли, а потерял. Где и когда? Можно предположить, что во время драки с Амалией саквояж свалился за борт вместе с ней. Что мог сделать Киселев? Продолжать поездку стало невозможно. Груз он не уберег, следовательно, ехать дальше не может. Да и под суд отдадут за утерю. Или сочтут его виновным. Именно так и он подумал. Тогда что? Решил остаться и искать? Где? В воде. Там, где саквояж упал. Логично? Вполне. Ну, остался. Что дальше? Не в гостиницу же пошел. Наверняка ночевал на берегу, а утром попытался найти потерянное. Когда, бишь, его мужики били? Два или три дня прошло с пропажи саквояжа? Четыре. Значит, успел глаза намозолить местным. Он мокрый был, точно, а врач обнаружил сильную простуду. До пневмонии дело не дошло, значит, в майской воде долго валандаться не пришлось. Что же саквояж? Нашел он его или нет? А если нашел? Тогда там его и отобрали местные, стали уходить, он — за ними. Настиг у торговых рядов, они его избили. Вроде получается. Нет, не получается. Саквояж — не иголка, в кармане не спрячешь. Не было там саквояжа, значит, ушел другой дорогой. Мужики успели его передать. Кому?

А если Киселев