Роковой саквояж - Елена Дорош

ним, снова сгрудившись. Он подпустил их на расстояние удара и, резко обернувшись, выбросил сначала руку, ударив первого в переносицу и смяв в лепешку нос, а затем — ногу, свалив второго ударом в грудь.

Тут же спереди стали приближаться еще двое. Нечто подобное Захар предвидел, поэтому ждать не стал, а рванул им навстречу. На мгновение те растерялись — не каждый день жертва так стремится к своей погибели, — но потом собрались и встретили его двойным ударом. Если бы попали, убили бы на месте. Бугаи попались здоровые и, сразу видно, к драке привычные.

Но попасть, куда метили, Троицкий им не дал: уклонился так стремительно, что пудовые кулаки пролетели мимо, а потом оказался у них за спиной, схватил обоих за шиворот и столкнул лбами.

Не ожидавшие подобной оказии мужики рухнули наземь и замерли.

Захар посмотрел по сторонам. Как назло, ни одного блюстителя закона. Вот ведь чудеса!

Взглянув на тех, что напали первыми, и видя, что они поднимаются, он подбежал и сунул каждому: первому — правой ногой под дых, а второму — промеж ног другой, левой.

Оба, согнувшись буквой «зю», повалились на землю и принялись стонать.

Желания подняться и продолжить драку не изъявляли. Как и их подельники в пяти метрах.

Захар уже решил, что опасность миновала. Отряхнулся и двинулся дальше, туда, где уже виднелась ограда дома Михиных.

Он почти дошел. Почти.

Напали не сзади. Напрыгнули сбоку. Невесть откуда. Молча и слаженно. Ударили кастетом по затылку — он еще успел подумать: хорошо, что не в висок, — повалили и вчетвером стали избивать ногами. Впрочем, этого Троицкий уже не чувствовал: потерял сознание после удара по темени.

Очнулся он от писка мыши над ухом. С трудом открыл глаза, покосился. Грызунья сидела на воротнике, сновала носом по шее и пищала. Наверное, от разочарования, что ничего съестного не обнаружила. Троицкий шикнул на нее и снова закрыл глаза, пытаясь понять, что с ним.

Ощущения были не из приятных. Он связан и лежит в луже. То ли собственной крови, то ли нечистот. Нет, не нечистот, понял он, принюхавшись. Кто-то квас разлил, липкий, как кровь. А кровь-то есть или нет?

Поведя шеей и пошевелившись, а затем попытавшись приподняться, он определил, что кровь есть, но немного. Только на затылке. От кастета, должно быть. Основная боль от ударов, хотя переломов, кажется, нет. Даже ребра как будто целы.

По звукам он сообразил, что находится в подвале или складском помещении какого-то трактира. Уж больно типичный шум слышался над головой.

Итак, он у людей Сажина. Других вариантов нет. Но как они его вычислили? Решил, что следят за ним только политические. Возможно, поэтому бандитов не заметил. Они хитрее оказались.

Политические сразу за ним ходить стали, вот бандиты и не вмешивались. А теперь что изменилось?

Впрочем, чего гадать? Скоро все выяснится само.

Так и вышло. Через некоторое время за дверью раздался топот ног, скрипнула дверь, и в каморку — то ли склад, то ли подсобку — вошли четыре человека.

Троицкий лежал, не шевелясь и почти не дыша.

— Вы его не слишком помяли?

Голос звучал властно, и Троицкий осторожно разлепил один глаз.

Неужели сам Лошадник? Интересно взглянуть.

Низенький и словно корявый. То ли одно плечо ниже другого, то ли ноги разной длины, не поймешь. Однако гонору в нем на дюжину хватит. Ишь как пыжится! Разодет, как павлин. Даже перчатки лайковые нацепил. На голове котелок, из-под него — кучеряшки. Небось красавцем себя считает.

— К утру очухается, — пробасил один из приспешников.

Захар узнал голос. Из тех бугаев, кто подкараулил его уже после драки с теми четверыми. Кажется, это он призывал дружков сунуть жертве в печенку.

— Он Варьку обхаживал?

— Он, сволочь.

— Много наговорила?

— Да хрен ее поймет! Пела, что ничего.

— Ага! Стал бы он ее даром поить. Наболтала, поди, сучка!

— Больше болтать не станет, — хмыкнул бугай.

Троицкий едва не дернулся.

Варвару убили? Мерзавцы! Ну, теперь понятно, как они на него вышли. Кто-то донес, что видели проститутку с чужаком, который ее поил-кормил и о чем-то разговоры вел. Варьку взяли в оборот, а потом бедняжку прирезали, да сбросили в реку. Долго ли умеючи.

— А тот придурок? С ним что?

— Так поп какой-то его в больничку отвез! Там валяется! Наши узнавали: не в своем уме! То бредит, то в забытье впадает! Забрать его оттудова, да рыбам на корм пустить?

— А сами не скумекали? Спрашивать надо?

— Понял. А с этим что?

Гнусавый голос спросившего тоже показался Захару знакомым. Не этот ли ему кастетом в темя засадил, от чего голова гудит, как надтреснутый колокол? Ну, погоди, сочтемся ужо.

— Как очнется, поспрашиваем с пристрастием, а потом известно, что.

— А ну как искать его будут?

— Да пусть ищут! Делов не знаем, и все тут! Впервой, что ли!

— Я к чему: надо бы золотишко вывезти по тихой, пока шум не поднялся. Пуд, чай, не пушинка. Раньше мы с таким кушем дела не имели.

— Тянуть не будем, но и торопиться ни к чему. Я вот что решил. Вывозить будем частями…

Захар слушал, как Лошадник с подельниками планируют вывозить украденное, и дивился их беспечности. Сразу видно, что не профессионалы. Хоть бы проверили, в самом ли деле пленник в забытьи. Неужели так уверены, что он для них не опасен?

Вот что с людьми безнаказанность делает. Лишает всяческой осторожности.

Ладно, ребята, чешите языками дальше, а я послушаю.

Долго, впрочем, притворяться дохлым котом не пришлось. План, придуманный Лошадником, был прост, хотя и довольно затейлив. Вполне в духе уездных разбойников.

Поговорив и потоптавшись над ним еще немного, бандиты повалили к выходу. Гнусавый, проходя мимо, весьма чувствительно — мерзавец этакий! — пнул.

Который теперь час? Судя по тому, что гостей в кабаке «полна коробочка», гулянка в разгаре. Долго же он провалялся.

Как во всех кабаках, шум наверху стоял неимоверный. Грохот кастрюль и звон посуды в кухне, топот ног, пьяная ругань, хохот проституток, фальшивый визг скрипки, насилуемой бездарным музыкантом, и сменявшие его больные вздохи разбитой гармошки.

Но Захар Ильич обладал редким умением: создавать тишину вокруг себя. Он выключал внешние звуки, будто патефон, и слушал только свое тихое дыхание и ровное биение сердца.

Надо было все хорошенько обдумать, а для этого нужны тишина, определенная степень расслабленности и философский настрой.

А настрой