Роковой саквояж - Елена Дорош

— Шестнадцатый калибр, доктор.

Так и сказала — «доктор». И никто не возразил.

То, что случилось дальше, было вообще вне Грушкиного понимания. Нащупав на груди больного одному ему известное место, батюшка всадил туда иглу, снял шприц, и в тот же миг послышался звук, спутать который с чем-то другим было невозможно: больной задышал. Через воткнутую в него иглу!

Все молча слушали, только Иван Иванович стал вдруг бледен.

Отец Антоний повернулся к нему.

— У него закрытая травма грудной клетки. Легкое повреждено отломками ребер. Напряженный пневмоторакс — распространенное явление, и в таких случаях лучшего, чем игольчатая декомпрессия, придумать сложно. Вам остается провести зондовую торакостомию. Справитесь?

Иван Иванович из белого сделался красным, как рак.

— Разумеется, … батюшка.

— Ну так делайте!

И пошел прочь. Такой высокий и такой красивый.

У Грушки сдавило грудь. Сейчас у нее тоже этот самый торакс начнется, испугалась она и побежала следом.

Услышав топот башмаков за спиной, отец Антоний покосился через плечо и взглянул удивленно, даже раздраженно.

— Что тебе, девочка?

— Батюшка, скажите, что с ним случилось. Почему вы его иголкой стали тыкать?

— А тебе что за нужда знать?

— Так а вдруг с ним снова такое? Мне ж надо понимать!

Батюшка, до сих пор шедший, не сбавляя скорости, остановился, повернулся к ней всем телом и, оглядев с головы до ног, усмехнулся.

— Ишь ты! Надо понимать! Ну, по-простому если, случается так, что воздух в грудную клетку поступает, а выйти не может. Начинает давить на легкое и на сердце. Дальше — остановка дыхания, а затем и сердца. Понимаешь?

— Понимаю, — ответила Грушка.

— Отец Антоний снова усмехнулся и зашагал дальше. Она засеменила рядом, пытаясь и не попадая в его широкий шаг.

— А как вы заметили, что с ним это… самое произошло?

— Кожа посинела, вены на шее набухли, ну, и дыхание прервалось.

Он говорил так, будто думал уже о другом, но Грушка не отставала.

— Большой иглой надо проткнуть, чтобы воздух выпустить, да?

Отец Антоний покосился, хотел ответить насмешливо, но вдруг снова остановился и произнес очень серьезно:

— Не просто проткнуть, а в нужном месте. Попасть в межреберный промежуток на уровне среднеключичной линии. В четвертом или пятом межреберье. Это сложно, понимаешь?

Грушка кивнула и словно увидела этот межреберный промежуток. Да, именно сюда надо вставить трубку. Вот так. Воздух выйдет, остается поставить зонд и…

Она очнулась и наткнулась на внимательные серые глаза.

— Ты сейчас рукой иглу вставляла? — поинтересовался отец Антоний.

— Нет, что вы! Я просто так! — испугалась Грушка.

А ну как велит гнать ее из больницы, чтобы не вздумала проверять!

Отец Антоний посмотрел в ее честные глаза и, отворачиваясь, кинул:

— Ну, бывай здорова!

Как? И все? Так и уйдет? Она больше его не увидит?

— А он поправится? Этот болезный! — кидаясь за ним, крикнула она.

— Все в Божьей воле! — небрежно бросил он. — Молись!

— Он в бреду говорит всякое, — цепляясь за последнюю возможность задержать его хоть на минуту, сообщила Грушка. — Все вспоминает о какой-то утрате. Должен, говорит, я его найти. Что-то дорогое потерял, как видно. Золото, говорит, золото. Наверное, о семье своей.

Отец Антоний, стремительно движущийся к выходу, вдруг затормозил и развернулся так резко, что она ткнулась носом ему в живот, ощутив исходивший от него тонкий и очень приятный запах.

— Повтори! — приказал он, уставившись вдруг сузившимися глазами.

— Семью говорю, наверное, потерял. Плачется теперь.

— Да не это, — поморщился отец Антоний. — Что он сказал про золото?

Безмерно удивившись перемене, Грушка послушно повторила все, что слышала от болезного.

Ни слова не ответив, отец Антоний зашагал обратно и, войдя в отделение, направился прямиком в палату, где лежал ее болезный.

Того уже привезли из операционной, и он снова то ли впал в забытье, то ли просто спал. Из грудины сбоку торчал зонд.

«Справился Иван Иванович», — удовлетворенно подумала Грушка.

Отец Антоний придвинул к кровати табуретку, сел, нащупал у больного пульс и удовлетворенно кивнул.

— Поправится теперь? — не утерпела Грушка.

Батюшка оттянул у больного веки, откинув простыню, внимательно осмотрел повязки и кивнул.

— Будем надеяться. Ты вот что. Оставайся здесь и глаз с него не спускай. Если заговорит, запишешь. Вот, держи.

Он протянул ей вырванный из маленькой книжечки листок бумаги с карандашом, поднялся и ушел.

Она даже не успела сказать, что остаться ей никак невозможно.

Послушницам помимо монастыря нигде ночевать не дозволяется. Только по особому разрешению и благословению.

Грушка посмотрела на закрытую дверь, а потом уселась на табуретку и решила, что не сойдет с места, пока синюшный болезный не откроет глаза.

Помоги ему, Пресвятая Богородица!

Золото, где ты?

Золото, где ты?

Ночью она в самом деле не сомкнула глаз ни на минуту.

В палате, забитой до отказа, было душно и муторно от храпа и бормотания страдальцев. Табуретку Грушка придвинула к кровати и уперлась в нее спиной, однако это не помогло, только хуже стало: заныло избитое тело, к ночи вспомнившее о своих обидах. Но не спала она не из-за многочисленных неудобств. Ее мысли занимал отец Антоний.

Потрясение, вызванное тем, как удивительно легко ему удалось сделать то, что не смогли доктора, было настолько сильным, что она никак не могла прийти в себя. Если бы не отец Антоний, ее синюшный болезный был бы уже на том свете! Батюшка спас его так же, как Христос Лазаря! А как он сокрушил пьяных мужиков там, на площади? Это же подвиг просто! Никого не убоялся и всех победил! Прямо Кутузов! А как утихомирил родственников усопших? Только слово молвил, и все его послушались! Иоанн Златоуст, не иначе!

Возбужденная сверх меры своими восторгами Грушка вставала и принималась ходить по палате. Двенадцать шагов до двери, двенадцать до окна.

Ей очень хотелось пить, но покинуть пост она не смела. Голод ее не мучал, хотя с утра она успела съесть только постную кашу на воде, запив стаканом несладкого чая. Пасха в этом году была двадцать седьмого апреля, но в монастыре пост словно не заканчивался никогда. Во всяком случае послушниц держали в черном теле. Желудок, привыкший голодать, давно съежился до размеров кусочка хлеба, им и бывал сыт.

Интересно, а чем питается отец Антоний? Неужели ест, как обычные