Девушка для услуг - Сидони Боннек

волосы лежат сегодня чуть иначе: одни завитки не совсем ровные, другие, как бы это выразиться, выглядят приплюснутыми, а глаза… Они открыты не так широко, как всегда, и под ними пролегли тени. Саймон сегодня очень возбужден, вертится во все стороны, громко распевает, и Льюис гладит его по руке, чтобы утихомирить. Братья очень привязаны друг к другу; похоже, что старший заражает младшего своим спокойствием. Хотя ему всего десять лет, он ведет себя как взрослый.

Моника избегает моего взгляда, молча прихлебывает свой чай. А я занимаюсь обычным утренним делом: режу на кусочки бананы, яблоки, апельсины, грейпфруты, клубнику – в этом деле я уже чемпионка. Раскладываю фрукты по белым фаянсовым чашкам. Потом споласкиваю руки и вытираю их голубым полотенцем с белой каймой. Все едят, никто меня не благодарит.

Когда Моника возвращается со своей гимнастики, я стою на коленях посреди груды грязного белья, сортируя его: одна часть пойдет в стиральную машину прямо сейчас, вторая – чуть позже. А она смотрит на меня сверху вниз – шикарно одетая, красивая, свежая, как роза. Меня подмывает спросить, почему она швыряет белье своих домочадцев на пол у лестницы, а не оставляет у порога их спален, – так было бы менее унизительно. Но ее невинный, радостный вид заставляет меня прикусить язык. Наверно, она просто не сознает, как это бестактно по отношению ко мне, считает вполне нормальным. «Просто удивительно!» – думаю я.

Сейчас от ее утреннего мрачного настроения не осталось и следа – это совсем другая Моника.

Она с облегченным вздохом снимает кроссовки и ставит их у двери. Входит в столовую, где я расставила гладильную доску, и молча располагается за большим обеденным столом. Вынимает из своей шикарной дамской сумки ежедневник, распухший от записей, – эдакое чудище в черной кожаной обложке. Надевает очки в черепаховой оправе и погружается в чтение этой своей книги жизни. Я ничего не вижу со своего места, а ведь мне страшно хочется разузнать о ее отношениях с людьми, о ее занятиях, о том, где она бывает и с кем встречается, какие у нее обязанности и развлечения, – словом, обо всем том, что она подчеркивает или вычеркивает в своем блокноте. Хорошо бы полистать этот пухлый кондуит, который выглядит таким сверхважным. Но нет, невозможно даже определить, что именно занимает мою хозяйку, – сегодняшняя дата или завтрашняя. Внезапно она обхватывает голову руками, и ее лицо мрачнеет. Потом отлистывает назад несколько страниц, просматривает записи, сравнивает их, и вид у нее при этом крайне недовольный. Вырывает один листок и, скомкав, бросает на стол.

Вздыхает. Встает, идет в кухню, наливает себе стакан воды и возвращается. Подходит к огромному окну гостиной. Хоть убей, не понимаю, что может так утомить неработающую женщину. Я уже рассортировала белье и собираюсь гладить выстиранные рубашки; это займет у меня часа два, не меньше, так что мне некогда плакаться на свою судьбу. Моника снова подходит к столу и к предмету своего гнева. Сердито захлопывает ежедневник, прячет его в сумку от «Ив Сен-Лоран» и поворачивается ко мне со словами:

– Просто невероятно, сколько всего мне приходится делать за день, а в сутках только двадцать четыре часа!

Не могу понять, чего она хочет, – неужто моего сочувствия? Но отреагировать я не успеваю – она уже вышла.

Скомканный листок, выброшенный из жизни Моники, остался на столе. Я сейчас глажу платья своей хозяйки, это более деликатное и менее бессмысленное занятие, чем утюжить мужские сорочки, скроенные все на один манер. Однако мой взгляд то и дело обращается к вырванному листку. У меня давняя слабость ко всякому мусору и отбросам. Прислушиваюсь, не идет ли хозяйка, но нет – верно, прилегла отдохнуть; по крайней мере, я бы на ее месте в случае депрессии так и поступила. Я беззвучно усмехаюсь. Отставляю утюг, нагибаюсь над столом, хватаю этот клочок бумаги, разглаживаю его в безмолвии комнаты и читаю запись на кремовом фоне, в черной рамке: «Вторник 15 октября – 17 час. М.».

15 октября – это у нас сегодня. Но Моника, видимо, решила, что день уже кончился.

«17 час. М.»?

На часах десять тридцать.

«17 час. М.».

Вот уж загадка так загадка. Я снова комкаю листок, кладу его примерно на то же место и берусь за утюг. Он кажется мне тяжелым, как кандалы арестанта.

Мальчики возвращаются домой. Льюису нужно помочь подняться в его комнату. Саймон бежит ко мне, чтобы обнять. И тут вдруг до меня доходит, что я ничего не знаю о том, где он проводит день. В каком районе Лондона? Какие у него там няни и приятели – его сверстники? И во что они играют? На часах уже половина четвертого, можно сделать передышку. Какой он милый, этот малыш, с его улыбкой, с его нежной кожей! В первые дни Моника пристально наблюдала (а вернее, бдительно следила) за нашим общением ежеминутно, но с тех пор прошло почти два месяца, теперь она расслабилась и, похоже, прониклась ко мне доверием. Я стараюсь обходиться с Саймоном как можно мягче; я наконец осознала, что такое маленький ребенок. Дома я никогда не занималась своей младшей сестрой, мы жили каждая сама по себе. Наше общение сводилось к обмену оплеухами или к потасовке из-за какой-нибудь ерундовой вещицы. Но с Саймоном я обращаюсь очень заботливо. Обожаю запустить руку в его волосы и за несколько секунд привести их в порядок. При этом он со смехом старается увернуться от меня.

Внезапно я примечаю за его правым ухом темно-коричневое пятнышко величиной с мелкую монету. Что это – родимое пятно? Прежде я никогда его не видела. В дверь заглядывает Моника и с самой что ни на есть любезной улыбкой просит меня накормить малыша полдником, а потом искупать. Она приготовила мне чай, он ждет меня в кухне – какое трогательное внимание! Я благодарю ее. Моника делает шаг к нам, но тут же останавливается: похоже, она едва сдерживается, чтобы не прижать к себе малыша. Льюис готовит уроки в своей комнате. У Моники накрашены губы, сейчас она выглядит счастливой. А я бдительно слежу за временем, не забывая о записи на скомканном листочке; наконец в окошечке циферблата выскакивают цифры – 17:00. Входная дверь громко хлопает. Я веду Саймона на второй этаж, в детскую, чтобы проследить за его мамашей сверху из окна. Похоже, Моника направляется к дому этого симпатичного соседа, Митчела. Льюис вопит во все горло, призывая меня: «Иди скоре-е-ей!» – он оцарапал руку. Я с сожалением отрываюсь от