Девушка для услуг - Сидони Боннек

Меня разбудил яркий свет в окне.

Странное дело: вчера я не затворила ставни – забыла, черт бы меня побрал! Обычно я крепко сплю, только когда все щели, в которые может проникнуть свет, прочно закупорены, иначе мне кажется, что у меня украли частицу ночи.

На улице стоит прекрасная погода. Похоже, я проспала не меньше десяти часов. Не то сон, не то кома…

Наконец полностью прихожу в себя.

Ночью мне приснилась Моргана. Она стояла передо мной, говорила со мной, и я ее спрашивала: «Да разве ты жива?» А она смотрела на меня так, словно не понимала, о чем это я…

Мне вдруг почудилось, что меня обволакивает нежное, приятное тепло. Я не испытывала ничего подобного со дня ее смерти и оттого ощутила странное, сумасшедшее облегчение.

Она жива!

Но тут я открыла глаза.

Увы, этот сон – самый печальный в моей жизни.

– А вы всегда хотели стать журналисткой?

Джеймс нечасто возвращается к ужину, но уж когда приходит, то разворачивается за столом вовсю и интересуется другими, особенно мной. А Моника всегда выглядит какой-то озабоченной. Как будто ей где-то что-то жмет. Я, вообще-то, не люблю говорить о себе, но раз уж приехала сюда, чтобы овладеть английским… И я храбро отвечаю:

– Yes, я с девяти лет мечтаю стать журналисткой: для меня это способ прожить много других жизней, а не только свою.

Моника смотрит на меня как-то странно, – похоже, ей не терпится уйти, она нервно теребит золотой перстень в виде змейки, обвившей ее указательный палец, – так и чудится, что змейка живая, что ее чешуйки двигаются и тело медленно душит свою жертву.

Интересно, повезет ли мне когда-нибудь носить такое же ядовитое украшение, на которое все окружающие будут смотреть с завистью? Не могу понять, кто из нас двоих больше раздражает Монику, я или ее супруг, но сейчас она совсем не похожа на ту лучезарную красавицу, жизнерадостную и уверенную в себе, которая так радушно приняла меня у себя в доме в конце августа.

Я умолкаю, – похоже, пора перестать быть в центре внимания. Джеймс расспрашивает сыновей, как они провели день. Я встаю, чтобы убрать со стола, уношу в кухню остатки ужина. Моника входит туда следом за мной. Молча открывает холодильник, достает десерт и возвращается в столовую. Мне не удалось перемолвиться с ней словом, привлечь ее внимание. После ужина надо будет написать Виржини – она прожила в этой семье целый год и, надеюсь, посоветует мне, как себя вести. Может, я держусь не так, как полагается услужливой помощнице. Или же у Моники есть какие-нибудь тайные, гнетущие заботы? Я думаю о Льюисе. День ото дня он вызывает у меня все больше беспокойства; чудится, будто вокруг него соткалась сеть из тонких, но прочных нитей, подобных тем, что выпускают шелковичные черви, и она душит, губит его. Я слышу его шаги: теперь они стали чуть тяжелее, и костыль стучит в пол сильней, чем раньше, словно его владелец хочет заглушить этим звуком свою нарастающую слабость.

Выхожу из комнаты Саймона – наконец-то я смогла его угомонить, и он крепко заснул. Моника подходит ко мне и каким-то нервным тоном приказывает получше укрыть Льюиса. Потом спускается на первый этаж, и я слышу, как она громко говорит о чем-то с Джеймсом. Боясь, что мальчик услышит пререкания родителей, я закрываю дверь, сажусь у кровати и разглядываю его. Мне чудится, что кожа Льюиса стала более прозрачной, на ней явственно проступают голубые жилки. Этот мальчик – точная копия обоих своих родителей, каждая его черточка напоминает либо Джеймса, либо Монику, прямо с ума сойти, до чего похож. Льюис вопросительно смотрит на меня, словно не понимает, что я тут делаю. Он держится так отстраненно, а мне хочется поговорить с ним, как-то сблизиться…

– Тебе удобно, Льюис?

– Да, спасибо.

– Как у тебя дела в Центре – все хорошо?

– Да.

– А какой самый приятный момент был у тебя сегодня?

– Мм… Не знаю.

– Ну, есть же какой-нибудь предмет, который тебе нравится больше других?

Льюис колеблется. Потом, видя мой интерес, все-таки отвечает:

– Курс теологии.

Я не понимаю это слово.

Льюис повторяет его несколько раз – теология, теология – и наконец разъясняет, что это изучение религии.

Странное дело: неужели мальчик его возраста может увлекаться такими сложными материями? Хотя… если он живет в верующей семье, тут нет ничего необычного. Прибираясь в его комнате, я уже приметила на прикроватном столике громоздкую Библию, спрятанную под стопкой детских книг. Указав на нее, я предлагаю Льюису почитать вместе какой-нибудь отрывок. Но его лицо застывает.

– Я предпочитаю читать один.

После чего он желает мне спокойной ночи.

Привет, Эммилу!

Ты хорошо сделала, что написала мне. Это правда, у Моники есть свои заскоки, она и со мной иногда так же обходилась. Наплюй и забудь, как я это делала. К счастью, там есть Джеймс, он куда любезней. Бедный парень – похоже, не очень-то он счастлив с такой женушкой. Так что полагайся на него. Когда я работала у них в «Хидден-Гроув», Льюис еще не ходил с костылем. Может, у него не такая уж серьезная болезнь? А как там Саймон? Я скучаю по мальчикам. У меня нет их последних фоток – может, стащишь хоть одну и пришлешь мне?

А в остальном все тип-топ: мой CAP[25] себя оправдал, я тружусь вовсю и зарабатываю себе на хлеб!

Крепко целую,

Виржини

Складываю письмо. И хвалю себя за то, что придумала такой хитрый способ переписки: чтобы не пробудить подозрений у Джеймса, отсылающего из Лондона мои письма, я указываю на конверте адрес тетки Виржини, которую зовут Кристина Лебиан. Джеймс заметил мне, хитро подмигнув, что я, как видно, очень люблю эту свою подружку Кристину. На что я ответила: «Это моя лучшая подруга!» – и тоже подмигнула.

Отправляюсь наводить чистоту в хозяйской ванной. На часах только двадцать пять минут десятого, а я уже с ног валюсь от усталости. И все же радуюсь своей удаче: работа у богачей – хороший способ преуспеть; здесь я нашла тот имидж, который хотела бы примерить на себя. Это, конечно, не идеал, но я многого и не ждала. Обнаруживая те или иные недостатки, я узнаю о сложности супружеских и семейных отношений. И хочу