Девушка для услуг - Сидони Боннек

За ушком Саймона я теперь не вижу никакого пятна. Куда же оно подевалось? Смотрю на правую сторону шейки, на левую: никаких отметин. Как странно… Если это не родимое пятно, то что же могло так пометить его кожу? Надо будет сказать об этом Монике. Саймон размахивает ручонками, щедро разбрызгивая воду по всей ванной. И весело хохочет – искренний детский смех, не ведающий никаких запретов, никаких приличий, чуждый всякой иронии. Я смотрю, как Саймон резвится, и думаю, что благодаря ему я одновременно и взрослый человек, несущий за него ответственность, и жизнерадостный ребенок; в такие минуты я по-детски радуюсь, что мне повезло найти эту работу.

Всю ночь я размышляла о загадочном пятне, которое то появляется, то исчезает на шейке Саймона. И к утру у меня родилась одна гипотеза. Причем совершенно безумная. Дождавшись, когда джип Моники исчезнет за стеной резиденции, я набираю в свое ведерко всякую бытовую химию и иду в спальню моих хозяев. Их постель разворочена, пуховое одеяло наполовину сползло на пол, и все это выглядит как-то непристойно. Одежда и белье разбросаны по комнате, свидетельствуя о довольно бурной ночи. Мне никогда не случалось входить в спальню моих родителей по утрам; они были слишком стыдливы, чтобы демонстрировать свои интимные отношения. Я, вообще-то, не ханжа, но тут мне становится не по себе. Эта картина ясно показывает, кто я для них: простая незаметная служанка, девчонка, которая моет, чистит и убирает за ними, снуя за кулисами их роскошной жизни.

Иду в ванную, открываю шкафчик, достаю флакон с краской для волос. Выливаю из него капельку себе на руку, размазываю и даю высохнуть. А флакон аккуратно ставлю на то же место, позади большой банки с увлажняющим кремом. Затем прохожу из ванной в спальню, мысленно говоря себе: «Да ты свихнулась, дорогуша! Что ты хочешь доказать? И что будешь делать со своим доказательством? И что оно означает? Это безобидно или подозрительно?» Я задаю себе этот последний вопрос, заранее зная ответ: подозрительно. Включаю радиоприемник, стоящий на подоконнике, и узнаю модный шлягер «Man! I Feel Like a Woman!» – «Боже, я чувствую себя женщиной!» Это поет Шанайя Твейн.

Прибавляю звук. «О-о-о, да-да, я хочу быть свободной, ощущать все, что чувствуют мужчины, чувствуя себя женщиной, ля-ля-ля-ля! Hey!» Эта песня заряжает меня энергией, внушает желание послать все к черту, и я танцую как ненормальная до самого ее конца. Потом смотрю на свою руку. Темно-коричневое пятно неотличимо от того, которое я заметила за правым ушком Саймона.

Наутро вижу пятно на том же месте. А ведь я накануне мыла руки. Но все-таки откуда оно взялось за ушком Саймона? Двухлетний ребенок не способен влезть на табурет и пошарить в шкафчике с косметикой – разве что он попросил мать нанести это пятно ему на кожу. «Нет, это уж вряд ли!» – думаю я, усмехаясь под одеялом.

Но потом мне уже не до смеха.

Встаю, стелю постель, одеваюсь. Сад под моим окном выглядит жалким: летом его питали регулярные ливни, зато осень здорово разорила. Темно-зеленые листья уже окаймляет красный, оранжевый или каштановый ободок; они еще кое-как держатся, однако некоторые оголенные ветки напоминают кости скелета, который угрожающе тычет в людей своими корявыми пальцами. И этот новый день не вызывает у меня никакого желания выйти из дома. Ох, как же мне не хватает нашей Бретани!

За столом уже сидит вся семья; завтрак подан: нарезанные фрукты, тосты, овсяные хлопья. Компот и молоко для детей, крошки, оставленные Джеймсом, чайная чашка Моники со следами губной помады на ободке.

После завтрака она развозит детей, потом едет на свою гимнастику и возвращается домой одна. Мне хочется успеть завести разговор до того, как она погрузится в свою жизнь богатой хозяйки роскошного дома, а я – в свою жалкую работу служанки. Включаю посудомойку. Моника приходит в кухню и наливает себе вторую чашку чая, за которой она сверяется со своим сегодняшним расписанием. Предлагает чай и мне – это единственный знак внимания, которым она меня изредка удостаивает. Выставляет на стол уже знакомую мне зеленую коробку; на ней блестит золотой ярлык «Fortnum & Mason». Это один из самых роскошных чайных магазинов Лондона. Моника пьет только «Royal Blend» – чай, специально созданный в 1902 году для короля Эдуарда Седьмого, «идеальный сорт для завтрака, с мягкими медовыми нотками». Когда Моника расхваливает его качества, мне кажется, будто она повторяет аргументы продавца, упиваясь ими так же, как самим чаем; отсюда я делаю вывод, что богачи ценят упаковку не меньше, чем содержимое.

Я говорю ей:

– Саймон и Льюис были сегодня утром такие веселые!

– Да, они обожают ездить со мной; я включаю в машине музыку, и мы поем.

Говоря о своих детях, Моника прямо расцветает, и я спешу воспользоваться ее хорошим настроением:

– У нас в семье только девочки, а это совсем другое дело!

Она улыбается, но видно, что ей на это наплевать. Я уношу чистые тарелки, ставлю их в белый кухонный шкаф и говорю:

– Моника, у Саймона за ушком было странное темное пятно размером с монетку; оно держалось несколько дней, а потом исчезло.

При этих словах исподтишка поглядываю на нее – нет, никакой реакции.

– Пятно? – переспрашивает она. – Я ничего такого не заметила. Ну, спасибо, что сказали.

Похоже, ее занимает что-то другое. И я чувствую, что напрасно докучаю ей такими пустяками. Она берет свою чашку и отправляется в столовую. Слышу, как на стол шлепнулся ее еженедельник, щелкнула застежка, зашуршали страницы, одна за другой, и чпокнула крышечка ручки. Эти каждодневные звуки уже не сулят ничего радостного, они копятся в моей памяти и здорово угнетают.

Направляюсь в свою комнату. Я буду заниматься, я должна заниматься изо всех сил! Там, наверху, залог моего успеха, спасения, свободы. Однако, дойдя до второго этажа, до комнат детей, чувствую, что меня останавливает какое-то странное жжение под ложечкой – смесь удовольствия и страха, страстного желания и отвращения: я должна туда войти! Захожу в комнату Льюиса, где прибирала нынче утром. Бесшумно затворяю за собой дверь. И начинаю искать. Льюис вообще немногословен, а в последнее время говорит все меньше и меньше. У него такая бледная кожа, что кажется, будто под ней не течет кровь и ее можно рассечь, не боясь, что