Девушка для услуг - Сидони Боннек

вот так до бесконечности, не останавливаясь; это опьяняет, и я везу коляску все быстрее и быстрее, ноги несут меня все дальше, метр за метром. Слева замечаю несколько домиков. Они совсем не походят на особняки в нашей резиденции – у каждого свое лицо, свой облик, они не копируют друг друга. Внезапно я чувствую, что мне свободно дышится. И думаю: «Тебе, голубушка, давно следовало выбраться наружу, почему ты столько времени сидела взаперти? Почему позволяла гнобить себя работой по дому и этой дурацкой, неистовой подготовкой к далекому экзамену с неизвестным исходом?! Ведь никто тебя к этому не принуждал, никто не мешал выходить из резиденции!..» Верно: никто и ничто – если не считать дикой усталости. И эта непонятная усталость ежедневно пьет мою кровь, как ненасытный зверь, терзает нервы и постепенно выкачивает из меня все силы.

А здесь, на воле, я чувствую, что каждый шаг расправляет мои легкие, освобождает меня… Но вдруг я слышу автомобильные гудки. И вижу в окне встречной машины разъяренное лицо Моники. Она тормозит рядом с нами. Злобные глаза, дикие вопли. Я не сразу понимаю, в чем дело, но, похоже, ее взбесило то, что я вывезла Саймона за пределы резиденции. Она кричит:

– WHY?! WHY?! WHY?!

Зачем я вышла за ограду? Что это на меня нашло? Почему не спросила у нее разрешения? Она наводит на меня страх. И заодно пугает Саймона, который начинает плакать… и вот тут, увидев его слезы, она умолкает. Ей не хочется пугать сына, она подбегает, опускается на колени и судорожно прижимает его к себе, бормоча: «Darling baby, любимый мой малыш!» Я ничего не понимаю в этой сцене, это же подлинное безумие! Ее сыну не грозила никакая опасность. Я ведь не везла коляску по шоссе, мы всего только выбрались за стену! Ее безумный гнев приводит меня в оторопь, я буквально теряю дар речи.

Моника прикрепляет Саймона ремнем к его автокреслицу и, схватив коляску, швыряет ее в багажник. Затем открывает заднюю дверь и, дернув подбородком, без слов приказывает мне сесть туда. Как ребенку. Меня понизили в чине. Моника ничего не говорит, замолчала наглухо. Войдя в дом, она сама кормит сына полдником, а меня взглядом выгоняет из комнаты. Я поднимаюсь к себе. На часах двадцать минут восьмого; слышу, как Джеймс возвращается с работы. Приоткрываю свою дверь, вслушиваюсь. Внизу Моника вполголоса рассказывает мужу о случившемся. Мне ясно, что я попала в тюрьму, – она, конечно, так не называется, и мне не запрещали выходить из комнаты, но, если я выйду, последует новая кара. Мне так тошно, что я начинаю грызть ногти. У меня нет сил спуститься к ужину, уложить детей спать. Лежу на кровати, застыв, в каком-то оцепенении. И чтобы развеять тоску, погружаюсь в роман «Американский психопат» – в нем все еще хуже, чем в моей жизни, и это меня слегка утешает.

Поглощаю страница за страницей шедевр Брета Истона Эллиса. Этот тип, конечно, полный псих, но что-то в его исследовании зла меня завораживает. На часах половина десятого, дети уже легли. Вскакиваю с кровати, чтобы почистить зубы. Под дверью спальни моих хозяев света не видно. Неужели спят? Весь мой этаж погружен во тьму. В доме царит мертвая тишина. Но вдруг я замечаю на лестничной площадке какие-то тени. Может, кто-то забрался в дом? Меня прямо тянет пойти и выяснить. Спускаюсь по лестнице бесшумно, как кошка. На стенах кухни пляшут слабые отсветы, они искажаются по мере того, как я приближаюсь. Теперь мне слышны голоса – нет, шепоты Моники и Джеймса, сменяющие друг друга.

– Thank you, Lord, you are great and you forgive our sin. We were reckless and we take full responsibility for it, we failed but the child is safe. We are worthy of your offering.

«Благодарим Тебя, Господь Вседержитель, за то, что прощаешь прегрешение наше! Мы были неосторожны и каемся в этом грехе; мы готовы принять Твою кару, но дитя наше спасено. Мы достойны Твоей милости».

Долгая пауза.

Потом до меня доносятся какие-то сдавленные звуки, словно кто-то душит себя или кого-то другого. Но я ничего не вижу. Мое воображение все еще скачет галопом по равнинам ужасов Брета Истона Эллиса. Слышать, но ничего не видеть – какая пытка! По стенам мечутся черные тени в кромках света; я пытаюсь различить их… вот чьи-то руки, плечи, шея… Страх толкает меня на авансцену. Я вхожу в гостиную, подкрадываюсь к молитвенному уголку. Моника и Джеймс стоят спиной ко мне, лицом к стене. Между ними виден крест – он, словно знак плюс, складывает их: Моника + Джеймс. Мне чудится, что я где-то уже видела такое. Длинный огненный язычок белой восковой свечи искажает, размывает их силуэты. Мне чудится, что каждый из них держит веревку, обмотанную вокруг шеи другого. Как будто они душат друг друга. У меня в горле зарождается немой крик, ужас толкает к бегству. Но я не двигаюсь с места. Буря, поднявшаяся у меня в голове, никак не сочетается с теплым безмолвием этой сцены. Я знаю, что не должна видеть это. И, медленно попятившись, исчезаю на лестнице. Может, завтра выяснится, что ничего такого и не было.

Просыпаюсь с каким-то металлическим привкусом во рту. И с тоской вспоминаю первые дни своей здешней жизни. Эта ночная сцена… Она отзывается болью, как рана, и ночь не помогла ей затянуться. Почему мои хозяева душили друг друга веревкой, стоя перед крестом? За что они наказывали себя? За то, что я вывезла Саймона из резиденции? Нет, не может быть, это же сущее безумие! И все-таки жуткое ночное действо, разыгранное при слабом свете свечи, то и дело встает у меня перед глазами, затмевая все другие тревоги. Вот единственное его преимущество. Даже пятно за ушком Саймона теперь уже не проблема. И нервный срыв Моники после моего рывка на свободу кажется сущей мелочью.

Машинально встаю и отправляюсь вниз, работать. На кухне вижу Монику с детьми; она встречает меня улыбкой. Похоже, сегодня она в отличной форме, как будто хорошо выспалась и теперь ее ждет новый безоблачный день. Morning! Стараюсь попасть в такт, чтобы не портить картину. И с улыбкой берусь нарезать фрукты. Трудиться, учиться и ни о чем не думать – вот главное! Держаться за свое место и не совать нос в чужие дела.

Джеймс уже уехал на работу.

Внезапно входная дверь распахивается настежь – Джеймс вернулся. Он кричит, что