Девушка для услуг - Сидони Боннек

Стесняется, бедняга! Что ж, я понимаю.

– И не забудьте держать глаза закрытыми – closed eyes!

Однако в какой-то момент брюки не поддаются; я тяну за них чуть сильнее, но боюсь сделать ему больно. Машинально открываю глаза, вижу две тонкие, бесформенные конечности, обтянутые кожей, и в тот же момент чувствую знакомый укол, на этот раз в поясницу. Невольно отшатываюсь. Его бледную анемичную кожу, редко видевшую солнце, покрывают длинные черные волоски, похожие на высохшие шерстяные нити. Он ребенок, я взрослая, мне не следовало так пугаться, но это зрелище внушает гадливость. Взгляд Льюиса полон горечи:

– Я ведь просил вас закрыть глаза!

Он явно хочет запретить мне расспрашивать его об этой мучительной немочи, которую все тут от меня скрывают. Что за болезнь так изуродовала его ноги? Лечат ли его? В будни он проводит все время в своем протестантском учебном Центре, в выходные сидит дома – так когда же им занимаются врачи? Я снова закрываю глаза и помогаю Льюису раздеться. Он говорит:

– Я могу лечь сам, спасибо!

Мне грустно слышать это: чем больше я стараюсь сблизиться с ним, тем больше он отдаляется, этот мальчик с отрешенным лицом и одеревеневшими ногами.

В кухне сидит Джеймс; в одной руке у него бокал джина со льдом, другая двигает по столу взад-вперед толстостенную бутылку, украшенную золотисто-красной этикеткой «Gibson’s London Dry Gin». Джеймс не совсем трезв; на нем пижама из «шотландки» в зеленую и голубую клетку – теплая, уютная, так и тянет понежиться. Он оборачивается, удивленно смотрит на меня, но вид у него довольный. Улыбается мне, а я невольно пячусь к двери. Интересно, встречал ли он Виржини такой же улыбкой? Джеймс спрашивает, хорошо ли у меня все прошло с Льюисом. Сейчас он говорит не так, как обычно: куда медленней и язык чуть-чуть заплетается. Я могла бы воспользоваться случаем, чтобы расспросить его о больных ногах сына, но не решаюсь. Не хочу обрывать налаженный контакт. Если хозяева ничего не рассказали мне раньше, с какой стати они будут делать это сейчас?! А у меня накопилось к ним много вопросов, на которые пока нет ответа, – например, обо всем, что касается их религии и семьи. И живы ли дед и бабушка мальчиков? А если живы, то почему они тут не бывают?..

Готовлю себе липовый чай и встаю, прислонившись к холодильнику.

– Да, с Льюисом все прошло хорошо. Он у вас такой умный и милый мальчик!

Говорю, а сама думаю: Джеймс мог бы зайти к сыну и поцеловать его на ночь.

И вдруг решаюсь:

– Моника рассказала мне историю «Библии короля Якова»; а я и не знала, что существует много версий этой священной книги. В моей-то семье все католики. Но вот интересно: в чем разница между католиками и протестантами?

Джеймс пытается сосредоточиться:

– Well… У нас, протестантов, нет посредника между верующими и Богом; мы не нуждаемся в священнике, чтобы исповедаться и просить об отпущении грехов. Человек сам, один отвечает за свои деяния перед Господом. И поскольку он должен самостоятельно оценивать свои поступки и напрямую за них отвечать, это делает его лучше. Человека спасает единственно его вера в Иисуса Христа – sola fide на латыни. И единственно благодаря милосердию Иисуса Христа – его sola gratia – человек получает прощение и ему отпускаются все грехи.

Если бы я встретила Джеймса на какой-нибудь ярмарке веры и религиозных убеждений, я бы тут же покинула стенд «католики» и перешла к протестантам.

– А ваши родители – они тоже верующие?

Это я уже залезаю в его генеалогию. В доме царит тишина. Только ночь умеет создать такое безмолвие и набросить на мир покрывало духовной близости. Оно ласково, как шелк, но я все-таки держусь настороже. Джеймс отпивает глоток джина и поправляет меня:

– Были верующими.

Из чего я заключаю, что они умерли.

– Наши родители были очень набожными людьми, – продолжает он. – И вдобавок филантропами, что высоко ценилось в нашем сообществе. Philanthropists – вам известно, кто это такие? Это люди, творящие добро. Они были всей душой преданы своей религии, помогали самым бедным жителям нашего округа, и все их очень любили.

Он рассказывает мне о своих замечательных родителях, погрузившись в воспоминания и попутно взбалтывая льдинки в своем бокале. А я спрашиваю себя: почему он сказал our parents – «наши родители»? Неужто Моника и Джеймс так слиты воедино, что родители мужа стали родителями и для его жены?! Или, может, Джеймс имел в виду своих братьев и сестер, о которых мне пока ничего не известно?

Сегодня днем Монике пришлось срочно уехать.

– Забыла о назначенной встрече! – бросила она мне, кинувшись к выходу.

Она увезла с собой Льюиса. Джеймс в городе, на работе. Я осталась одна с Саймоном – он сейчас в прекрасной, можно сказать, олимпийской форме. По субботам в резиденции царит куда более оживленная атмосфера: все дома, можно гулять, общаться с соседями. Я надеваю на малыша твидовую курточку, красный беретик и попутно чмокаю в щечку; он рад-радехонек, ему тоже не терпится погулять. Сажаю его в коляску, он берет с собой любимую игрушку – плюшевого льва, а я захватываю бутылочку с водой. На улице холодно, но солнечно. Мы встречаемся с Митчелом и Холли. Следом идет девушка, похожая на ту, чье плечо он гладил в своем саду… Их служанка? Она несет какие-то покупки и не смотрит на меня. Но тогда кто же остался с их ребенком? Эта очаровательная супружеская пара здоровается с нами, ласково улыбаясь.

– Вышли погулять? – небрежно бросает мне Холли.

– Да, вон там… – неопределенно отвечаю я.

– Ну, желаю приятной прогулки. Have fun, – говорит она и отворачивается.

Решетчатые ворота ограды раздвигаются и впускают джип – любимую машину здешних дам. Ева узнает меня и машет. А я решаю выйти из резиденции. Впервые. Испытываю приятное чувство свободы. С того дня, как я приехала сюда в «ягуаре» моего хозяина, мне еще ни разу не удалось ступить на эту дорогу, увидеть эти деревья, подышать воздухом за пределами «Хидден-Гроув». А дорога прекрасная – гладкое бетонное шоссе, вьющееся вдоль леса. К сожалению, здесь нет тротуаров и мне, пешеходу с детской коляской, нужно придумать, как передвигаться, не рискуя угодить под проходящие машины. Но тут я замечаю узенькую тропинку, бегущую между стеной и шоссе. Правда, она наполовину заросла травой и прогулка по ней, да еще с коляской, – настоящий рок-н-ролл, но здесь мы, по крайней мере, в безопасности.

Какое чудесное путешествие! Мне кажется, я могла бы шагать