Девушка для услуг - Сидони Боннек

По снимкам моих хозяев я изучаю их жизнь, их окружение, их прошлое – подлинное или поддельное.

И хочу выяснить, почему волосы Саймона не сохранили свой природный цвет, – это не дает мне покоя.

Возвращаюсь в свою каморку и пишу письмо Виржини.

Лондон, 28 ноября 1996 года

Привет, Виржини,

надеюсь, у тебя все в порядке. Уж не знаю, как обстояли дела, когда ты здесь работала, но мне достается по первое число, я совсем выбилась из сил. И как только ты справлялась?! Ты не говорила мне, что это настоящая каторга. А главное, здесь творится много чего странного. Когда я вышла из резиденции погулять с Саймоном, не спросив разрешения у Моники, она прямо взбесилась и закатила мне дикий скандал. И вдобавок вот что: я обнаружила, что волосы у малыша покрашены в темный цвет. Ты не знаешь почему? И еще об их религии – ты мне об этом ничего не сказала. Может, они принадлежат к какой-то тайной секте? Мне тут удалось прочитать их молитву – очень странную. А Льюис болен, это точно, но никто мне не говорит, что с ним. Наверно, все их дела меня и не касаются, но я уже не могу держать это в себе, я просто задыхаюсь, и мне день ото дня все страшнее.

Напиши мне, как ты там, и успокой меня.

Целую,

Эммилу

P. S. Я обнаружила в нашей комнатке, внизу на стене, за кроватью, слова по-английски: «Я знаю, зачем я здесь». Это ты написала?

Вот уж не думала, что меня пригласят к соседям моих хозяев. До сих пор я ни разу не была у них в гостях, а словно играла роль марионетки в одном-единственном спектакле одного-единственного театра. Путь туда недалекий – особняк Дэвида и Лайзы стоит слева от нашего. Лайза открыла сегодня рождественский бал декораций в «Хидден-Гроув»: ворота и балюстрада обвиты гирляндами лампочек, окна и двери украшены пышными венками остролиста, обвязанными красными лентами. Четыре фонаря из кованого железа на ступенях у входа в дом указывают гостям дорогу, освещая ее своими теплыми огнями.

Нас пригласили на ранний ужин, так как в празднике участвовали дети обеих семей. На часах половина шестого. Я кажусь себе избранной особой. Прохожу мимо комнаты Моники; дверь открыта, и я вижу, что она в раздумье стоит перед кроватью, на которой разложено множество платьев, – какое из них выбрать? Иду в свою каморку и подражаю хозяйке: все-таки нынче я гостья на торжественном приеме. Выкладываю на кровать две пары своих джинсов и пару свитеров. Богатый ассортимент, нечего сказать… Рассматриваю их, размышляю. В дверях появляется Моника и одним взглядом окидывает все помещение. От ее красиво уложенных волос, сбрызнутых духами «Шанель», веет волшебным ароматом – так и хочется зарыться лицом в эту мягкую благоуханную массу. Даже не знаю, что меня больше всего привлекает в ней – имидж матери, которой она могла бы стать для меня; супруги, каковой она является, или просто женщины? В любом случае я очарована ею и смущена. Зачем она ставит меня в такое положение? Чего добивается?

– Эммилу, хотите, я вам одолжу какое-нибудь платье на этот вечер?

Я тронута до глубины души. Вообще-то, я терпеть не могу носить платья – не хочу выделяться и выглядеть sexy. Но я так восхищена ее красотой и неожиданным проявлением доброты, что соглашаюсь.

Она ставит меня перед своим зеркалом и вынимает из шкафа два платья. Одно очень стильное – черно-белое, как я выразилась, – но она сразу поправляет: черное с белой отделкой. А второе – из бордового бархата. Оба платья скромного покроя, длиной мне чуть-чуть ниже колена, потому что я ниже ростом, чем Моника. Она стоит сзади, прикладывает ко мне то одно, то другое платье и расправляет их, чтобы посмотреть, которое мне идет больше. Сама я никак не могу решить. Наконец Моника кладет мне на руки бархатное бордовое. Я чувствую, что нынешний вечер вообще какой-то необычный: мне даже не пришлось одевать детей, они уже готовы. Все трое наших мужчин, принаряженные, ждут внизу, у лестницы.

Джеймс с улыбкой смотрит, как мы сходим по ступеням. Он явно готовится отпустить комплимент, но вовремя одергивает себя. Интересно, кому же он его предназначал? Ей или мне? Раздумываю над этим вопросом, направляясь вместе с моими хозяевами и их детьми к соседнему дому и мысленно моля Бога, чтобы это была не я.

Нынче вечером мы все – одна семья.

Обожаю бывать в гостях! Вот уже три с половиной месяца, как я пытаюсь представить себе скрытую, внутреннюю жизнь соседних величественных особняков, которую можно лишь мельком увидеть через широкие эркерные окна. Все это время я ходила только по «своему» дому, и теперь мне безумно хочется попасть в какое-то новое, иное пространство; я мечтаю заблудиться, ошибиться дверью, затеряться в незнакомом коридоре, не найти нужных бокалов, открыть три посудных шкафа, прежде чем разыскать салатницу; мечтаю зажмуриться от бьющего в глаза света чужой лампы, спутать чужие выключатели, споткнуться на чужих, слишком пушистых коврах. Ну же, удивите меня, сбейте с толку!

– О-о-о, добро пожаловать!

Нам открывает Дэвид; он такой долговязый, что меня одолевает смех, – чудится, что его может согнуть малейший порыв ветра. Сразу ясно, что его наряжала не Моника: на нем бежевые вельветовые брюки, рубашка в красно-синюю клетку и шерстяной жилет цвета хаки с роговыми пуговицами – дурацкое сочетание! Я никогда не видела, чтобы он улыбался, да ему это и не идет, зато он внушает доверие – чувствуется, что человек он славный… Еще в передней меня окутывает атмосфера роскоши. Теплый ярко-желтый свет плафонов, ламп и свечек приятно сочетается с влажным дыханием радиаторов и ароматами надушенных человеческих тел. Дом благоухает деревом и огнем, и этот запах мягко обволакивает нас всех. Похоже, нынешний вечер примирит меня с моей работой, с моими хозяевами, с богачами и, пожалуй, даже с Англией. Мы входим в гостиную – но хозяйки дома там почему-то нет. Так где же Лайза? Если бы мне пришлось описывать интерьер этого особняка для какого-нибудь глянцевого журнала вроде тех, что обожают Уайты, я бы назвала его «лесным». Здесь главенствуют именно такие краски: каштановый цвет древесных сучьев, зеленый – еловых веток и оранжевый – осенней листвы. Нас усаживают на диван, обтянутый вельветом цвета хаки, с видом на оленью голову, красующуюся над камином. Она неотрывно смотрит на