Девушка для услуг - Сидони Боннек

забыл какую-то папку. Я думаю: письменный стол, сейф… как бы разузнать об этом побольше? Говорю Монике, что мне нужно в туалет. Смотрю на дверь кабинета – она открыта. Бесшумно подхожу ближе; сердце бьется с перебоями. Я хочу узнать, что скрывается в этой комнате, куда всем запрещено входить. Заглядываю в дверную щель – и ничего не понимаю: я вижу там себя! Мне понадобилось еще несколько секунд, чтобы в этом убедиться: в кабинете стою именно я – по крайней мере, там находятся моя голова и верхняя половина тела. Меня охватывает паника, чудится, будто я попала в эпизод «Сумеречной зоны». На самом же деле я просто вижу свое отражение в большом зеркале кабинета. Это усталость шутит со мной такие шутки. Отвожу взгляд от зеркала и внимательно осматриваю комнату. Как голодная в поисках еды. Под зеркалом – письменный стол, на нем большой серый компьютер, какие показывают по телевизору, стопка папок. И фотография в рамке. На ней стоят Джеймс, Моника с Саймоном на руках и Льюис. Внезапно дверь захлопывается изнутри. Делать нечего, пора вернуться в кухню и разыграть там обычный спектакль. Спустя несколько секунд Джеймс выходит из кабинета и запирает дверь. На два оборота.

На скорую руку. Именно так. Сегодня утром я прибиралась на скорую руку. Я решила действовать на манер индейцев-сиу, чтобы работать поменьше и выигрывать больше времени на подготовку к экзаменам. Порой мне кажется, что я никогда не достигну цели. Ох уж эта постоянная неотвязная усталость! Случаются и вовсе невыносимые дни, когда меня мучат непонятные боли, а груди мешают одеваться и ноют, когда я ложусь на живот. Может, это психосоматика? Пытаюсь урезонить себя. Я здесь для того, чтобы учиться, чтобы преуспеть, и какой бы высокой ни была цена победы, я должна за нее бороться.

Сижу в своей каморке, учу профессиональную лексику политологов и обозревателей текущих событий. Это титанический труд. Мне кажется, что я одолеваю неприступную гору сложных понятий: press release, foreign trade, a knock-on effect, blaze, specialized press…[30]

Мука мученическая, хотя я и знаю, зачем это делаю. Мне до сих пор многое непонятно. Жутковатый сеанс самоистязания в хозяйской молельне, отрешенное состояние Моники, запрет покидать «Хидден-Гроув», ощущение, что стены моей каморки сходятся, чтобы раздавить меня… Я задыхаюсь среди всего этого.

Но есть и кое-что другое.

Я пытаюсь написать по-английски статью о рождении Интернета, но дело не клеится: вместо этого передо мной на страницах моей тетради маячат члены принявшей меня семьи, все четверо. Ее состав мне известен – смотрите фото на столе моего хозяина: Джеймс, Моника, Льюис и Саймон. Голова у меня раскалывается от боли.

Волосы Саймона!

Вот что с самого начала не давало мне покоя! На этом семейном снимке у Саймона светлые волосы!

Светлые, как пшеничное поле.

Светлые – среди трех темноволосых голов.

Мне чудится, что мое тело стало многотонным, что оно грузно и недвижно, как многоэтажный дом. У меня нет сил подняться со стула. Саймон был блондином, а теперь он темноволосый! Разве светловолосый малыш может за такое короткое время превратиться в шатена?! Что-то не верится. Но если в эту перемену не вмешалась природа, то какие родители вздумают перекрашивать в шатена двухлетнего малыша?! Ладно, предположим, отцу и матери не нравился цвет волос их ребенка, отличающий его от других членов семьи. Все они брюнеты, а малыш – светлый блондин, и на фотографии это сразу бросается в глаза. А родителям хочется, чтобы их младшенький соответствовал остальным, – так в дорогих магазинах подбирают красивую кожаную сумку в цвет платья, чтобы не нарушала ансамбль. В мире богачей все возможно – я просто не знаю их правил игры. Но едва я приняла эту гипотезу, как у меня родилась другая.

Может, эти психи решили изменить внешность сына, чтобы его нельзя было узнать, если мальчику захотят навредить? Например, какие-то дела Джеймса поставили под угрозу жизнь его семьи. Да, такое не исключено. И вполне объясняет истерику Моники: ребенка разрешалось перевозить только в машине – в коляске он был беззащитен…

Паника приковывает меня к стулу.

Я боюсь вопросов, которые сама же себе задаю. Боюсь узнать, что совершили мои хозяева или что они затевают. До какой степени доходит их безумие? Проклятье – кажется, я совсем сбрендила! Но не могу же я пойти к ним и заявить: «Так вот оно откуда – то пятно за ушком Саймона! Значит, вы перекрасили волосы своему ребенку? Значит, вы больные на всю голову?» Ведь это наверняка вызовет ярость Моники, неприязнь Джеймса и недоумение мальчиков. Но что же мне все-таки делать, черт возьми? В какой момент моя жизнь стала страшней, чем в хоррорах, которых я начиталась досыта? Почему, каким образом все пошло наперекосяк? Куда я угодила? И отчего такие вещи случаются именно со мной? Эти три месяца, проведенные под домашним арестом, вконец развинтили мне нервы, а усталость притупила сознание. Я чувствую, что измотана до предела.

Собравшись с силами, опираюсь на руки, отодвигаю стул и встаю на дрожащие, онемевшие от страха ноги. Мне кажется, что я смотрю на свое тело со стороны. Вижу, как открываю дверь каморки и прислушиваюсь, желая убедиться, что в доме никого нет. Вхожу на родительскую половину. Как сомнамбула пересекаю ванную, останавливаюсь перед раковиной, открываю висящий над ней шкафчик и смотрю. Там по-прежнему стоят флаконы с роскошными духами, дорогущая косметика и все прочие аксессуары, необходимые для наведения красоты; раздвигаю их в поисках коричневой краски для волос.

И не нахожу ее.

Медленно, тщательно обшариваю каждую полочку, переставляю флаконы, заглядываю в каждый уголок. Ничего… Роюсь в мусорной корзине. И там ничего похожего. Краска словно испарилась; хуже того – может, ее никогда и не было? Я ведь ежедневно опорожняю все мусорные корзины в доме и уж наверняка заметила бы такой предмет – он был сантиметров десять в высоту, не меньше. Или его спрятали либо выбросили где-то вне дома? Мое тело автоматически присаживается на бортик ванны, а в затуманенной голове звучит вопрос: «Что, если этот флакон вообще никогда не существовал, а я просто свихнулась и придумываю все эти истории, лишь бы отвлечься от своего монотонного существования, чужого языка, иных ценностей, загадочных религиозных ритуалов, тоски по своему далекому дому, смерти Морганы, уединенной жизни, стен, которые я вижу или воображаю?» Я дошла до предела, я уже не сознаю, что делаю, я вообще ничего не понимаю. Мне чудится, будто я угодила в мир Ричарда