Девушка для услуг - Сидони Боннек

and so sorry…[26] Спускаюсь по лестнице; ноги заплетаются от усталости, каждый шаг дается с трудом. Руки онемели, не сгибаются. Я живу здесь уже семьдесят четыре дня, а значит, спускалась по этой лестнице примерно двадцать три раза в день и триста пятьдесят раз проходила мимо этой буколической картины в столовой. Morning! Моника с подчеркнутым усердием режет фрукты на дольки: я понимаю этот немой намек. При виде Джеймса у меня бурно колотится сердце: вспышками возвращается мой ночной сон – его силуэт, тепло его тела. И теперь мне очень неловко. А он так шикарно выглядит в своем черном костюме и белой рубашке от «Диора» – кому и знать название бренда, как не мне: я гладила ее уже раз пятнадцать, помню каждую складочку, каждую пуговицу, и воротник с этикеткой не составляет для меня никакой тайны. Мне чудится, что я и есть эта полоска ткани, охватывающая его шею, ласкающая прохладную, упругую мужскую кожу.

Эта мысль не доставляет мне удовольствия – напротив, вызывает тошноту; так и тянет тщательно вымыться с головы до ног. Саймон протягивает мне кусок хлеба для тоста; пока я его брала, Джеймс успел исчезнуть. Я проспала все на свете; Моника знаком велит мне одевать Саймона: она уже пошла в душ и потому не говорит, а объясняется энергичными жестами. Я увожу младшего в его комнату. Подойдя к зеркалу, он внимательно разглядывает себя. Какой забавный человечек! А я стою на коленях у него за спиной, чтобы быть одного с ним роста, и мои волосы падают ему на плечи. Он хватает одну светлую прядку, гладит ее, прикладывает к щеке. Но не улыбается, думает о чем-то своем. В комнату врывается Моника с криком: «Hurry up!»[27] Набрасывается на сына и целует его так жадно, словно не видела три недели.

Смотрю, как они садятся в джип. На дворе «хорошая погода по-бретонски» – дождь, облака, а над ними тусклый призрак солнца. Моника устраивает Саймона в его автомобильном креслице, вновь целует и несколько раз проверяет, хорошо ли застегнут ремень безопасности, а потом садится на водительское место, оборачивается, чтобы еще раз подергать ремень малыша, захлопывает дверцу и берется за руль. Мне кажется, что у нее не все в порядке с психикой, и это меня беспокоит. В тот момент, когда машина трогается с места, к ограде резиденции подруливает бежевый «ягуар» и тормозит рядом с джипом. Стекло со стороны водителя опускается, и я узнаю долговязого сноба Дэвида, отца близняшек. Они с Моникой обмениваются несколькими словами, которые я расслышать не могу, однако угадываю произнесенное мужчиной по губам: «See you tomorrow night»[28]. Завтра четверг – вечерний прием соседей у моих хозяев.

За роскошными машинами смыкаются решетчатые ворота, и я поднимаюсь к себе – мне не терпится выяснить, что же написано там, на стене. У меня тревожно бьется сердце. Распахиваю оконные ставни, чтобы впустить в комнату побольше света, и оттаскиваю кровать как можно дальше от стены. Сгибаюсь над образовавшимся проемом, вглядываюсь в черные буковки, наклоненные так, словно они куда-то бегут:

I know why I’m here. Я знаю, зачем я здесь.

Раз за разом перечитываю эти слова, водя пальцем по буквам, желая убедиться, что не сплю.

I know why I’m here.

Застываю в изумлении. Кто мог это написать? Бывшие хозяева дома? Виржини? Или другие служанки, работавшие здесь до нее? Только теперь до меня доходит, что я не знаю, кто здесь обитал после Виржини, кто нянчился с Саймоном, когда он только родился, кто ухаживал за Льюисом в раннем детстве. Я никому не задавала таких вопросов, и мне никто ничего не рассказывал. Здесь не принято говорить о других служанках. Что это – скрытность, стыдливость, боязнь обидеть сравнением, желание начать с нуля, чтобы не травмировать детей?

Однако размышлять мне некогда: давно пора заняться уборкой, а потом зубрежкой: я уже сильно отстала от своего графика подготовки к конкурсу. Экзамен назначен на июнь. И я тоскливо думаю: а что, если я не успею пройти все намеченное? Запись на конкурс по журналистике платная, и мои предки ни за что не пожертвуют деньгами дважды, они и так не очень-то верят в мой успех. Вот почему я из кожи вон лезу: это единственный шанс добиться главной цели моей жизни. Торопливо хватаю тюбик клея и кое-как прилепляю к стене упавшую полосу обоев – не хочу, чтобы меня обвинили в порче хозяйского имущества. И снова придвигаю кровать вплотную к стене.

Сижу за столом между мальчиками, напротив моих хозяев. И мне чудится, будто я еще подросток и то ли присутствую здесь, то ли нет. Я помалкиваю. И только наблюдаю, поскольку говорить не могу. Чем дальше, тем неуверенней я себя чувствую: твердая почва, на которую я ступила, едва приехав, день ото дня становится все более зыбкой, ненадежной, непредсказуемой. Я намеревалась войти в эту семью, узнать ее, принять ее обычаи, однако с каждым днем все больше теряюсь в каком-то мареве сомнений и неустойчивости. Пятно за ушком Саймона, непонятное поведение Моники, ее тайные встречи, невозможность выйти из дома, когда хочется, бдительный глазок камеры, подозрительная фраза под обоями, пугающая надпись на стене, молитвы Льюиса, к которым меня не допускают… Словом, день ото дня здешняя жизнь все мрачнее и мрачнее.

И вот нынче вечером я внимательно приглядываюсь к своим хозяевам, стараясь понять, что происходит. Может, я просто переутомилась, не сумела проникнуться духом этого круга, к которому не принадлежу и который явно намного сложней, чем я себе навоображала? Моника… Джеймс… Характеры у них разные, и тем не менее они очень похожи – это, конечно, результат долгой супружеской жизни, нечто вроде мимикрии. Оба темноволосые, оба высокие. Да, очень высокие. Это я к тому, что, например, мои родители коренастые. Как два комода. Но Джеймса и Монику объединяют и еще кое-какие общие черты – тонко вылепленные носы, крутые скулы, длинные руки и пальцы. Одинаковая осанка. Они вполне могли бы сойти за брата и сестру.

Вечернее купание детей, самый приятный момент дня. На часах половина восьмого; Саймон сидит в ванне, на специальном противоскользящем коврике, и забавляется пластмассовыми игрушками. Ванну он по распоряжению его матери принимает раз в два дня, не чаще: нужно щадить нежную детскую кожу. И никаких «головомоек»: Моника собственноручно занимается этим в конце недели. Мне она объяснила, что Саймон не любит, когда притрагиваются к его головке, и это позволено лишь ей одной.