Тени над Ялтой - Валерий Георгиевич Шарапов

Катя послушно опустила ложечку в варенье, проглотила его как лекарство, запила чаем. На несколько секунд закрыла глаза, прислушиваясь к ощущениям.

— А сегодня, — продолжила она, — я видела его в компании каких-то подозрительных грузин. Мужчина и женщина. Они сидели в кафе, пили вино, смеялись. А потом пошли к набережной, пели песни. Обнимались! Представляете? И это после ужасного убийства Илюши. Какое кощунство!

— Грузины? — Вергелес задумался. — Опишите их, пожалуйста. Как они выглядели?

— Мужчина лет сорока, крепкий, смуглый. Женщина молодая, красивая, в ярком платке. Они говорили что-то про войну, про фронт…

Вергелес медленно помешивал чай ложечкой. Лицо его оставалось спокойным, сосредоточенным, выражающим готовность принять на себя всю боль этой несчастной женщины и помочь ей.

— Катюша, — сказал он мягко. — Вы сейчас переживаете очень сильный стресс. Это нормально после такой трагедии. Но стресс может искажать восприятие. Вы понимаете?

— Я не сумасшедшая! — Катя вспыхнула. — Я отдаю отчет своим словам!

— Я не говорю, что вы сумасшедшая, — Вергелес наклонился ближе, взял ее руку в свои. — Я говорю, что горе делает нас уязвимыми. Особо внушаемыми. Человек, который пережил несчастье, может иначе оценивать людей. Их поступки могут представляться в искаженном виде. Человек, получивший душевную травму, способен на несправедливые обвинения и подозрения.

Катя смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Но я же сердцем чувствую… Вы просто не знаете этого Никитина…

— Прошу вас, будьте осторожны в своих мыслях, подозрениях и эмоциях, — Вергелес мягко сжал ее руку. — Никому не рассказывайте о своих подозрениях. Не делайте поспешных выводов. Не обвиняйте никого без доказательств. Это может быть опасно. И для вас, и для других.

— Я хочу, чтобы убийца был наказан! — с надрывом произнесла Катя.

— Он обязательно будет найден и наказан! — заверил профессор. — Я верю в нашу милицию. Она сделает это, опираясь на факты и достоверные свидетельские показания. А вот так — в слезах, в эмоциях — нельзя идти в милицию и подавать заявление. Этого Никитина тотчас арестуют. Представьте, каково это…

Катя вскинула голову, посмотрела на профессора сквозь слезы.

— Вот и хорошо, — прошептала она. — Пусть арестуют. И жену его. Они заодно… Илюшу, конечно, уже не вернешь… Но хотя бы справедливость…

Она заплакала. Тихо, безнадежно. Вергелес встал, подошел к ней, положил руку на плечо.

— Вы не одна, Катенька. Я здесь, рядом с вами. Я помогу вам пережить это горе. Вылечу вашу душу. Это моя работа. Мое призвание.

Он был похож на священника. На врачевателя души. Голос его звучал успокаивающе. Катя чувствовала, как боль в душе понемногу отступает, как в груди разливается тепло. Не отдавая отчета своему поступку, она вдруг схватила руку профессора и стала покрывать ее поцелуями.

— Ну что вы, что вы, милая! — мягко возразил профессор. Он осторожно высвободил ладонь, достал из кармана маленький пузырек.

— Примите на ночь. Двадцать капель на рюмку воды. Это поможет вам уснуть. Сон — лучшее лекарство.

Катя взяла пузырек дрожащими руками.

— Спасибо, Сергей Сергеевич. Вы так добры ко мне.

— Это моя обязанность, — Вергелес улыбнулся. — Помогать людям. Особенно тем, кто страдает.

Он проводил ее до двери в дом, постоял, глядя вслед, пока женщина не поднялась на второй этаж. Потом вернулся на веранду, достал из кармана записную книжку, что-то записал. Потом сел за стол, налил себе вина, медленно выпил стакан и погасил лампу.

Мотыльки все еще кружились вокруг остывающей лампы, хотя везде уже была тьма.

Глава 22

Солнечный зайчик скользил по выбеленным известью стенам маленькой комнаты. Окошки были распахнуты настежь, и тюль трепетал на ветру, вздымался и опадал, будто дышал. За окном открывалась пронзительная синева моря, такая яркая, что глазам было больно. Пахло водорослями, солью, рыбацкими сетями и вяленой рыбой. Мерный шум волн, накатывающих на гальку, смешивался с криком чаек, парящих над водой. Все вокруг дышало покоем, умиротворением и вечностью.

Варя сидела на краю кровати, смотрела на спящего Никитина. Нежно гладила его по щеке, проводила пальчиком по губам. Он дышал глубоко, ровно. Лицо было расслабленным и казалось помолодевшим.

— Старик и море, — прошептала она с улыбкой. — Давно я тебя таким не видела.

Она вспомнила, каким вчера вечером он вернулся. Рыбак практически вынес его с лодки на руках. Никитин шатался, держался за косяк, промахнулся мимо двери раз, второй. С третьей попытки попал в проем. Упал на кровать и мгновенно заснул, даже не раздевшись.

Варя наклонилась ближе, собиралась поцеловать мужа в лоб. И вдруг заметила на его щеке след губной помады. Яркий, алый.

Она замерла. Посмотрела внимательнее. Точно. Помада.

Варя не испугалась, не разозлилась. Просто стало любопытно. Она знала мужа. Знала, что он любит ее. Доверяла ему полностью. Но все равно хотелось узнать.

— Аркаша, — позвала она тихо. — Просыпайся.

Никитин простонал, не открывая глаз.

— Варь… еще пять минут…

— У тебя на щеке помада.

— Что? — Он приоткрыл один глаз, посмотрел на нее мутно.

— Помада. Женская. Откуда?

Никитин потер лицо рукой, посмотрел на ладонь. Действительно, красное пятно.

— А… это… Нино.

— Кто?

— Нино. Сестра Левана. Фронтового товарища. Встретились вчера. Она меня на прощание поцеловала. По-грузински. В щеку.

Варя улыбнулась.

— Сестра фронтового товарища?

— Ага. Леван… он меня в Севастополе прикрывал. В сорок четвертом… Я его узнал… Мы выпили. За встречу. За Победу.

— Понятно, — Варя погладила его по голове. — Спи дальше.

Но Никитин уже приподнялся на локте, поморщился.

— Голова болит, — пробормотал он. — Надо окунуться.

Встал, пошатнулся. Скинул рубашку, остался в одних трусах. Босиком пошел к двери.

— Куда ты? — спросила Варя.

— В море. Голову остудить.

Он вышел. Варя посмотрела ему вслед, покачала головой с улыбкой.

Потом поднялась, начала собирать его вещи. Галифе валялись на полу. Она подняла их, встряхнула. Из кармана выпала записка, сложенная вчетверо. Варя машинально развернула, прочитала.

«Улица Курортная, дом восемь, мансарда, вход по наружной лестнице».

Почерк женский, аккуратный. Чернила синие.

Варя постояла, глядя на записку. Потом аккуратно сложила ее обратно, вернула в карман. Повесила брюки на спинку стула. Никаких вопросов задавать не стала. Надела фартук, пошла в отдельный кухонный домик готовить завтрак.

Море все так же шумело за окном. Чайки кричали. Ветер трепал тюль.

Глава 23

Катерина Стеклова решительно открыла дверь милицейского отделения, зашла внутрь и склонилась над окошком дежурного. Тот оторвал глаза от журнала, посмотрел на нее без интереса.

— Что вам?

— Я хочу написать заявление. По поводу недавнего убийства на улице Чехова.

Дежурный выпрямился, взгляд стал внимательнее.

— Сейчас я вас провожу к следователю.

Он вышел из-за