Дневник с признанием в убийстве - Людмила Мартова

квартире — никто. Она уже пару лет выставлена на продажу после того, как хозяева уехали за границу. Они хотят астрономическую сумму и не снижают цену, потому что никуда не торопятся. А в трехкомнатной квартире жила милая старушка, всю жизнь проработавшая инженером в метро. Она умерла пару месяцев назад, наследники пока не въехали, так что квартира пока тоже стоит пустая. А что? — спросил Матвей.

— Ничего, просто интересно. Знакомлюсь с соседями.

— Тогда после того, как поближе познакомитесь с Алтынгуль, заглядывайте ко мне. Покажу несколько интересных экспонатов из моей коллекции. Я собираю печати и штампы.

На этих словах друга Артем Басицкий понимающе усмехнулся, а Маше стало так неудобно, что она поспешно нажала на кнопочку нужного ей звонка. Бывшая балерина открыла так быстро, как будто стояла под дверью.

— Добрый вечер, Маша, — сказала она и посторонилась, пропуская ту внутрь. — Вы по делу?

— Да. Нет. — Маша покосилась на двух мужчин, по-прежнему глазеющих на нее, и переступила порог, чтобы закрытая дверь отрезала ее от этих внимательных взглядов. — Алтынгуль, я не знаю вашего отчества.

— Зови меня просто по имени. Меня так все зовут. Тебе будет проще выговаривать, если ты будешь использовать вариант Гуля.

— Мне неудобно, — смутилась Маша.

— Отчего же? Оттого, что я на тридцать лет старше тебя? Так твоя бабушка еще на пятнадцать лет старше, но это не мешает тебе называть ее по имени.

— Хорошо, как вам удобнее, — согласилась Маша, чтобы не вступать в дебаты. В конце концов, у нее было дело, которое требовалось выполнить, и все остальное не имело никакого значения.

— Проходи, я напою тебя чаем.

Дверь мягко захлопнулась за ее спиной. Маша лишь успела заметить, что Матвей Вересов достал ключи, чтобы отпереть дверь своей квартиры, а Артем Басицкий продолжил неспешный подъем по лестнице.

Глава седьмая

У бывшей примы Мариинского театра квартира оказалась похожа на обитую бархатом шкатулку. Здесь тоже сохранились высокие потолки, лепные карнизы и гипсовые розетки под люстры. Центром прихожей являлось тяжелое зеркало в резной раме с потертостями времени, отражающее стоящего перед ним человека в полный рост, перед ним помещался узкий консольный столик, а на нем хрустальная ваза с сухими веточками лаванды. Свет здесь использовался приглушенный, теплый, содержащий изрядную долю театральной тайны.

За тяжелой двустворчатой дверью цвета бронзы виднелась центральная комната — с большим окном, задрапированным двойными шторами: тонким тюлем и тяжелым бархатом с кистями. Световой день еще не кончился, поэтому с улицы пробивалось солнце, рисуя на полу бархатные же тени.

Маша разглядела винтажную мебель с плавными линиями и позолотой: диван с высокой спинкой, пару кресел с пуговицами на спинке и небольшой столик с мраморной вставкой. Кажется, такие еще называли ломберными.

Балерина подошла, щелкнула выключателем, чтобы Маша смогла получше разглядеть фотографии на стенах. Заключенные в узкие серебряные рамки, они содержали сцены из «Лебединого озера», «Жизели», «Спящей красавицы». С Алтынгуль Мураталиевой в главной роли, разумеется. Тут же был портрет еще совсем молодой балерины в пачке, снятый за кулисами, и афиши спектаклей, пожелтевшие от времени, но аккуратно застекленные.

На консоли у окна Маша заметила фарфоровую статуэтку танцовщицы. Фарфор был мейсенский и произведен не позднее первой половины восемнадцатого века. Рядом лежали стопка нотных альбомов и томик мемуаров Ольги Спесивцевой. В углу гостиной стоял старинный пюпитр с раскрытой партитурой «Шопенианы», карандашом с остатками грифеля и лупой.

В воздухе висел запах воска, старой бумаги, а также духов, тоже старинных, винтажных, пудровых, с нотками ириса и ванили. Этот аромат, надо признать, очень шел Алтынгуль Мураталиевой, окутывая ее, словно легкое облачко.

— Проходи, посмотри всю квартиру. Тебе, вижу, интересно, — предложила балерина.

Маша, внезапно оробев, не стала ожидать повторного приглашения.

Смежная с гостиной комната, полутемная и оттого особенно интимная, оказалась чем-то средним между кабинетом и будуаром. Здесь стоял тяжелый письменный стол из темного дерева с инкрустацией, а над ним висело еще одно зеркало в необычной раме с подсвечниками с вкрученными в них электрическими, но стилизованными под свечи лампами. На столе — ручка, почему-то перьевая, чернильница с откинутой крышкой, блокнот в переплете из натуральной кожи, скорее всего телячьей.

Еще на столе стояла фотография в витой серебряной рамке. На ней был изображен высокий, красивый, довольно возрастной мужчина с дирижерской палочкой в руке.

— Это мой муж, — пояснила Алтынгуль, увидев, что гостья смотрит на фотографию. — Он был старше меня на сорок лет, так что прожили мы с ним совсем недолго. Но я его очень любила. И больше так и не вышла замуж, хотя поклонники у меня были всегда.

Она слабо улыбнулась, видимо, вспоминая прошлое.

В углу у окна стоял шкаф, за стеклянными дверцами которого находились балетные туфли разных лет, аккуратно уложенные в коробки, а рядом зашитые в муслин пачки. На свободной стене был привинчен настоящий балетный станок.

— Да-да, я до сих пор подхожу к нему каждое утро, чтобы сделать несколько плавных движений и разогреть спину и плечи. Привычка — вторая натура, она въедается в плоть и кровь, и отказаться от нее невозможно, а может, и не надо.

В спальне царил полумрак: свет смягчал абажур из кремового шелка. Основную часть комнаты занимала кровать с высоким резным изголовьем, покрытая пледом с ручной вышивкой. У окна стояло кресло-качалка и маленький столик с забытой на нем чайной чашкой. В последней, четвертой комнате балерина оборудовала просторную гардеробную.

Она собрала здесь платья эпохи ее выступлений: атласные, украшенные кружевом и бисером, а также шляпы, перчатки и коробки с украшениями. Отдельно на вешалках помещалась современная одежда, качественная и дорогая: кардиганы и свитера из кашемира, юбки-плиссе, лодочки на низком каблуке.

Квартира не выглядела музеем, скорее живым воспоминанием. Каждая вещь здесь находилась на месте, имела свою историю. Здесь, замедляя время, продолжался бесконечный танец, пусть не на сцене, а в памяти — легкими движениями пальцев по клавишам, взглядом, останавливающимся на старой пожелтевшей афише.

— Ну, что, нравится? — Алтынгуль за спиной Маши появилась так незаметно, что та вздрогнула от неожиданности.

— Я не слышала, как вы подошли.

— У меня с детства такая привычка, ходить тихо. Я выросла в большой семье, у нас дедушка сильно болел, и его нельзя было тревожить, когда он спит. Пока мы были маленькие, мама нам плакать не давала, сразу титьку в рот, чтобы не разбудили деда. А когда подросли, бегать в доме было нельзя, разговаривать громко нельзя, вот я и привыкла перемещаться беззвучно. Меня даже в Вагановском училище в шутку называли «тихие