Секретная глушь - Валерий Георгиевич Шарапов

— Если бы искали — нашли бы, — проворчал председатель. — Думаешь, кто-то искал? Опера приехали, людей поспрашивали, бумажки свои заполнили — и адью. Впрочем, баба от них еще пару раз приезжала, что-то вынюхивала, да бесполезно.

— Старший лейтенант Волкова?

— Да хоть генерал Медведева! Толку все равно ноль. Ладно, спрашивай, что еще хочешь услышать?

Тамара Константиновна была совершенно права — эти двое терпели друг друга. Не больше. Два бирюка всегда найдут общий язык. Несколько раз курили на одной завалинке у правления колхоза, однажды рыбачили рядом — причем «этот черт» вытягивал одну за другой, а у Григория Петровича хоть бы клюнуло! Свои обязанности Николай Федорович худо-бедно выполнял. Воевал под Сталинградом — водил в атаку роту НКВД, когда, кроме них, воевать оказалось некому. Семья погибла при бомбежке, сам в 43-м получил обширную контузию, после чего пару месяцев с головой не дружил. Могло закончиться психлечебницей, но как-то восстановился, хотя и остался глуховатым. За какие «заслуги» был сослан в Шамары, никогда не рассказывал. Да и не важно: при таком характере мог без пересадок до Магадана доехать…

Ничего полезного Григорий Петрович не сообщил. Чем еще занимался в Шамарах его предшественник, кроме расследования дел о краже кур и воровства картошки, Пригорницкий не знал. Николай Федорович умел наводить тень на плетень. Но бывало, что он просто пропадал без всякого объяснения причин. На работе и дома его не было, в магазине и клубе тоже не отмечался. Потом возникал словно из воздуха — такой же угрюмый, неразговорчивый. Люди, ждущие его появления, выражали недовольство. Он лишь отмахивался — занят был.

— Когда стали особо заметны эти отлучки, не припомните? — поинтересовался Глеб. — Не в последние ли дни его жизни?

Пригорницкий чувствовал себя не в своей тарелке, но терпел. Возможно, так и было, он сейчас уж не помнит.

— Не припомните, Крутарь Мараканом не интересовался?

Что-то изменилось в лице председателя. Челюсти сдвинулись, и он процедил:

— С какой целью задаешь вопрос, лейтенант?

— Просто ответьте, Григорий Петрович. Я всего лишь пытаюсь прояснить обстоятельства гибели товарища Крутаря.

— Так и проясняй, при чем тут Маракан? — криво усмехнулся Пригорницкий и добавил: — Что, лейтенант, русские народные сказки покоя не дают?

Если он что-то и знал, то решил не откровенничать. Глеб покинул его дом, пыхтя от злости. Такая куча времени коню под хвост!

На следующий день на деревенском кладбище тихо похоронили Анастасию Кротову. Тело заранее привезли из морга. Посоветовали гроб не открывать, но открыли и выдержали непростое зрелище. Безмолвно стояли женщины в платочках, скорбно вздыхали. Шелестели березки под напором прохладного ветерка. Мелькали лопаты, сыпалась земля в могилу. Пришел председатель Карпов, постоял, тоже горестно повздыхал… На поминки, организованные на скорую руку, заявился и Пригорницкий, сидел с мрачным видом, выпил две рюмки водки и ушел заниматься делами. Из райцентра пришла весть, которую шепотом сообщил Карпов: в тюремной камере в Погребном покончил с собой Ванька Кротов. Порвал на ленты свою рубаху, связал концы, скрутил в жгут и прикрепил петлю к крюку на потолке. Забрался с одной ногой на шконку, прыгнул — и старая ткань, как ни странно, выдержала. Когда вошли надзиратели, он уже не дергался. А еще через час мать Анастасии хватил сердечный приступ. Старушка повалилась с табуретки и уже не поднялась… Прибежавший фельдшер Карамзин констатировал смерть. Люди перешептывались: погулял Ванька…

Деревня ближе к вечеру точно вымерла. Посетители за порогом не толпились. Глеб сидел на ступеньках заднего крыльца, курил. Погода в эти дни стояла какая-то невнятная: могло потеплеть и выходило солнышко. Потом быстро набегали облака, налетали порывами ветра, и столбик термометра резко опускался. И такое в течение часа могло повторяться несколько раз. Характер погоды в этом месяце весьма напоминал характер неуравновешенной женщины.

В данный момент было сравнительно тепло. Из-за груды полугнилой древесины выбралась хитрая физиономия малолетнего хулигана Сеньки. Шапка у пацана была задрана на затылок. Семен оценил обстановку, пустился в заросли бурьяна, вылез где-то справа. Он вел себя подозрительно, и Глеб насторожился. Сенька подошел к «газику», заглянул внутрь, попинал колеса.

— Отойди от машины, — проворчал Соснин.

Паренек шмыгнул носом, но послушался. Снова вился кругами, что-то насвистывал.

— Ладно уж, садись, — подвинулся Глеб. Сенька презрительно фыркнул — мол, западло сидеть рядом с ментами, но в итоге подошел и пристроился на краешек ступеньки. Пару минут молчали.

— Закурить дай, — сказал Семен нарочито басисто.

— Я сейчас по шее тебе дам, — отозвался Глеб. — Курение убивает лошадь, слышал о таком? Людей оно тоже убивает — особенно маленьких. Рано тебе еще.

— Ты прямо как мамахен, — буркнул малолетка. — Она то же самое говорит. Ты в натуре считаешь, что я нигде закурить не найду?

— Найдешь, — пожал плечами Глеб. — Но хотя бы моя совесть будет спать спокойно.

Пацан засмеялся как-то отрывисто, злобно. Казаться взрослым и независимым в столь нежном возрасте — весьма непосильная задача. Глеб порылся в кармане, достал карамельку, протянул Сеньке:

— Держи. Вместо папиросы.

Пацан забрал конфету и хмыкнул:

— Да это фигня, мужик! Такую я и сам могу купить. Ты мне шоколадную конфету дай.

— Слушай, не наглей, — рассердился Соснин. — Где я тебе шоколадную возьму? На, держи еще одну, вымогатель-сладкоежка. — Он сунул ребенку вторую карамельку, и она исчезла в недрах облачения с той же скоростью, что и первая.

Снова помолчали. Возникало ощущение, что Сенька собирался что-то сказать, но пацанская гордость не позволяла.

— В школе был? — спросил зачем-то Глеб. — Уроки сделал?

— Ты того? — изобразил удивление паренек и постучал согнутым пальцем по шапке: — Какая школа, мужик?! Каникулы.

— Еще нет.

— У меня — да, — засмеялся Сенька. Потом поколебался, извлек из недр одежды карамельку, развернул и бросил в рот.

Снова молчали. Рассасывать конфету терпения у пацана не было, и он пытался ее разгрызть, рискуя сломать зубы. Вспомнилась детская считалочка: «На золотом крыльце сидели: царь, царевич, король, королевич…»

— Это самое… — наконец произнес Семен, вытирая рукавом соплю. — Ты вчера к Пригорницкому приходил — мы с маманей в окно тебя видели… Так он потом по темноте дерьмо свое металлическое с нашего участка убирал… Изматерился весь. Потом в дом сходил, водяры тяпнул, вернулся, стал сломанный забор на место ставить… Мамка сказала, если увижу тебя… Ну, чтобы передал… — Пацан пыжился и с трудом произнес отсутствующее в его лексиконе слово: — Спасибо…

— Да пожалуйста! — Глеб пытался сохранить серьезное выражение лица. — Рад, что смог помочь. А вот признайся, Семен, хоть ты и ненавидишь ментов — по крайней мере, так заявляешь, — а ведь есть от нас польза?

Пацан задумался, озадаченно почесал нос.

— Ну, такая себе… Маленькая… Больше, конечно,