Секретная глушь - Валерий Георгиевич Шарапов

Пришлось возвращаться на рабочее место без результата.

Но о том, что участковый интересуется Лапшиным, знала уже вся деревня. Баба лет сорока по имени Людмила буквально втолкнула в «приемную» упирающегося Мишку Громова. О том, что Мишка живет не один, а нашел себе вдовушку с «прицепом», Глеб был в курсе, но увидел эту вдовушку впервые. Да, ничего из себя. В деревне было из чего выбрать. Только зачем Михаилу понадобился «прицеп»?

— Присаживайтесь, товарищи, — предложил Глеб. — Вижу, вам есть что сказать. Михаил, ты забор Митрохиной починил?

— Еще и забор! — всплеснула руками Людмила. — Он ничего мне об этом не рассказывал!

— Да что там рассказывать, — проворчал Громов, пряча глаза. — Дорога кривая, руль из руки выскочил, ну и задел чутка забор этой дуры…

«Ничего себе, чутка, — мысленно усмехнулся Глеб. — Все штакетины пересчитал».

— Да все я починил, — буркнул Мишка. — Заехал и за полчаса сделал. Подумаешь, невиданное дело…

— Ладно, об этом мы еще поговорим, — сказала Людмила. — Давай, колись, Мишаня, что ты там от общественности скрываешь? Мне рассказал — так давай теперь и всем. Тут слухи ходят, будто вы, Глеб Максимович, Лапшиным интересуетесь. Так, представляете, этот оболтус его видел…

Становилось интересно. Глеб пытливо всматривался в лица посетителей. Михаил еще больше смущался, мял в руках кепку.

— Может, все-таки сам Михаил расскажет?

— Да от него дождешься, — фыркнула Людмила.

Похоже, она была главной в семье. Но во времена, когда страна превращается в «бабье царство», обращаться со своим мужчиной надо крайне осторожно.

— Ну, видел я Лапшина, — с неохотой признался Громов. — Вечером второго дня, ну, то есть позавчера… Еще светло было, я после работы на Колькину заимку ездил, там отец Людмилы сидит… Ну, он часто туда уходит, может неделю из леса не выходить. Там ручьи глубокие, почти речки, в них форель даже ловится… Ладно, это не важно. В общем, продукты ему отвез, как просила Людка, возвращаюсь… А там, на севере от Шамар, нет ни деревень, ни дорог нормальных. Дерево упало поперек дороги, ну и подался в объезд. Заплутал, в общем. Хоть и местный, а без бутылки не разберешься во всех этих узелках… Поплутал малость, сориентировался, выехал на проселок. А там лесополоса узкая, встал под дерево по нужде почти на опушке. Смотрю, фигура по открытому участку идет. Быстро так идет, озирается… В общем, в сторону Шамар шел… Я сразу и не понял, кто такой, ей-богу, Максимыч. Я же Степку Лапшина в последний раз до войны еще видел. Я в Красную армию потом подался, ну а он, стало быть, в полицаи подался. Пять лет, почитай, прошло. Мне рассказывали, кем он стал после прихода фрицев. А когда наши наступать начали, вроде сгинул. Так что прости, Максимыч, в тот вечер вообще его не признал. И только вчера на речке, когда бабы заголосили: Лапшин это, Лапшин! — до меня и дошло, его тогда видел. И одежда на нем в лесу была та же самая. Но знаешь, я видел-то его из-за дерева, может, меньше минуты, прошел мимо, ну и все…

«И что нам это дает?» — подумал Глеб, а вслух сказал:

— Ладно, Михаил, будем считать, что сознался, облегчил душу. Степка Лапшин шел откуда-то из леса в направлении Шамар. Вещи при нем были?

— Вещмешок худой за плечами болтался… Рожа у него еще была… ну, словно совсем недавно чего-то испугался. Не проси, Максимыч, ее описывать, я тебе что, писатель? Серая такая, напряженная, словно перекошенная слегка… Ну, словно с медведем или волком повстречался — и выжил после этой встречи…

— Понятно, Михаил, спасибо. Знать бы еще, откуда он шел…

— А что тут знать? — пожал плечами Мишка. — Из Маракана он шел.

— Из Маракана?!

— Ну да, — подтвердил Громов. — Местечко такое, урочище, или как там его… Наши обычно туда не ходят, мутноватое местечко, недоброе… Я сам-то туда не ходок, просто случайно в тот вечер рядом оказался, ну, помнишь же, дерево поперек дороги, заблудился…

— Уверен, что он шел из Маракана?

— А откуда еще? — настаивал Михаил. — Там за жиденькими кустиками, сквозь которые он просочился, вход в урочище, скалы видно. Он, кстати, один, полезешь в другом месте — шею сломаешь. Там больше нет ничего, Максимыч. Лично мне по хрен, откуда он шел, но факт есть факт, как говорится. Ну, может, не в самом урочище был — у входа покурил и обратно потопал. Или встретился там с кем-то. Но рожа у него была такая, словно в самом урочище побывал…

Глеб не стал вдаваться в подробности, с какими именно рожами выходят из Мараканского урочища. Увязнешь в этом болоте — сам с ума сойдешь. Он поблагодарил молодую пару, задумчиво смотрел, как они уходят. Ну и что это было? Какого ляда мертвецу Лапшину понадобилось в Маракане?..

У председателя сельсовета выдалась минуточка, он сидел за столом и заматывал изоляционной лентой телефонную трубку. Видимо, часто приходилось в нее орать, а затем швырять на рычаг. Вид у Егора Васильевича был какой-то подуставший, седые усы безжизненно висели.

— А, это ты, Глеб, — проворчал он. — Проходи, присаживайся. Просто так зашел или дело привело?

— Да, собственно, и то, и другое, Егор Васильевич, — улыбнулся Глеб. — Случайно выяснилось, что покойный ныне Лапшин посещал Мараканское урочище. Расскажите о нем — в смысле, об урочище.

Егор Васильевич поперхнулся, закашлялся, выронил трубку. Потом со злостью снова схватил ее, оторвал изоленту, взгромоздил трубку на рычаг и проворчал:

— Ты серьезно, Глеб Максимович? Все дела уже переделали, давайте теперь сказку послушаем? Ты чего вдруг этим гиблым местом стал интересоваться?

— Так Лапшин же туда ходил, — напомнил Глеб. — Причем как раз перед тем, как его убили. Его, кстати, Мишка Громов случайно увидел, когда он оттуда выходил.

— М‐да? — Карпов задумался. Какие-то сумрачные тени поползли по уставшему лицу. — Хочешь сказать, из-за этого его и прирезали?

— Навряд ли, — пожал плечами Глеб. — Но так совпало. Может, Лапшин и до этого туда ходил, кто его знает. Колитесь, Егор Васильевич, что знаете про это урочище? Мне это надо исключительно в образовательных целях.

— Ну, не знаю, не знаю… Лично я без понятия, какого хрена Лапшина понесло в Маракан, да, честно говоря, и знать не хочу. Как говорится, меньше знаешь — крепче спишь. Сам выясняй, куда там Лапшину приспичило, если заняться больше нечем… У скотного двора вон… — председатель изобразил широкий жест… — свое гиблое место. Оживлять эту провинцию надо, налаживать работу, быт граждан улучшать, план выполнять и прочие социалистические показатели — и все это при отсутствии рабочих