Секретная глушь - Валерий Георгиевич Шарапов

Проведя осмотр, Глеб изложил цель своего визита.

— Да ну тебя, — шумно выдохнул Карамзин. — Пахомовна, что ли? Так ты меня в тюрьму посади за то, что у нее десна распухла. Ты ее десну видел? Вот и не советую туда заглядывать. Бабка старенькая, у нее там все на честном слове. Я ей сразу от ворот поворот дал, дескать, я не дантист, Пахомовна, дуй в райцентр, там тебе тамошние светила помогут. А она расплакалась: как же так, в такую даль, спаси, милок, не дай помереть… Ну, сжалился, выдрал ей этот зуб — в полевых, так сказать, условиях. Потом вкатил ей двойную дозу амидопирина… — Фельдшер покосился на постное лицо участкового и, усмехнувшись, пояснил: —Пирамидон, если по-русски. Гуляй, дескать, бабуся, время вылечит. Ну не лучшее лекарство, согласен, а что я ей еще вколю? У меня тут склад на все случаи жизни? Был новокаин — закончился. А что-то другое… так его и не было никогда. Ты в курсе, вообще, как мы работаем?

— Да я все понимаю, Михалыч, — отмахнулся Глеб. — Ты — медик, я — нет, чего буду вмешиваться в твою работу? Но жалоба поступила — пусть и смешная, а реагировать надо. Прими еще раз Пахомовну, облегчи старушке страдания. Может, добрым словом вылечишь, не знаю. Вколи ей еще что-нибудь или вид сделай. И вообще, давай помягче с людьми, товарищ Карамзин, других у нас нет и не будет.

— Договорились, — хмыкнул фельдшер. — Приму я твою Пахомовну, не боись. С населением буду вежлив и обходителен. Ковровая дорожка где-то в чулане завалялась — постелю. Чайковского им буду ставить, если патефон найду… Выпьешь? Рабочий день вроде… того?

— Это для тебя он того, — вздохнул Глеб. — А для меня не того, поработать еще надо. Ты сам не налегай — знаешь ведь, что «зеленый змий» с людьми делает. По трупу на реке ничего дополнительного сказать не хочешь?

— Да думал уже. — Фельдшер скорчил недоверчивую гримасу. — Чудно это как-то, необъяснимо. Лично Лапшина не знал, да, собственно, и рад этому. По самому трупу тоже ничего не могу сказать — да и что я там успел осмотреть? Он точно не сопротивлялся, даже разгневаться не успел — многое, знаешь ли, можно прочесть в глазах мертвеца… Другое непонятно — а что он тут делал-то? Про него давно уже забыли. Ну, выжил, бывает, так вали подальше подобру-поздорову, осядь где-нибудь на другом конце страны, смени документы. Не так уж много времени прошло с войны, люди все помнят, особенно зверя такого. Но нет, объявился в родной деревне, припал к корням, так сказать… Может, у него тут какая зазноба осталась? Да нет, люди бы знали. Тайничок в лесу оборудовал с награбленным у советских граждан золотишком, а теперь решил забрать?.. А что, подкинь уголовному розыску эту версию, считай, дарю. Кстати, вполне стройная, логическая гипотеза. И еще. Говорят, Лапшин был умен, а умный не бросился бы в бега, много, знаешь ли, нюансов. Разве что часть забрать на первое время, а потом, когда опасность спадет, можно вернуться и забрать оставшееся…

— Ну, так забрал бы да валил, — пожал плечами Глеб. — Чего по деревне шарить, где тебя каждая собака помнит, а бабы чуть что, сразу на вилы поднимут? — А про себя подумал: «И умный вряд ли подставился бы под нож, разве что тот, другой — умнее…»

— Грунька, что ли, наябедничала? — побагровев, спросил Пригорницкий. Он только что вернулся с работы и был явно не в духе, смотрел волком. — Вот же дура, совсем баба из ума выжила! Подожди, участковый, я не понял, — вдруг нахмурился председатель колхоза. — Это что же получается, вы вдвоем с Аграфеной супротив советской власти пошли?

Глеб чуть не поперхнулся. Интересный вывод. Впрочем, в этой стране и не за такие выводы отправляли туда, где Макар телят не пас.

— Не преувеличивайте, Григорий Петрович. Мы всего лишь против замусоривания территории, а также нарушения элементарных правил социалистического общежития. Поступил сигнал, и участковый должен изучить его и сделать выводы. Прошу прощения, это на работе вы большой начальник — сотней баб управляете. А в быту вы такой же гражданин, с теми же правами и обязанностями.

— Ну ты даешь, участковый, — удрученно покачал головой Пригорницкий — Непуганый, что ли? Любишь перегибать?

— Пуганый, Григорий Петрович, настолько пуганый, что мне уже все равно. Просто выполняю свои обязанности. Да что вам, правда эту женщину не жалко? Посмотрите, что вы наделали.

Из окна было видно, как над соседским участком зависла как скала угрожающая груда ржавого железа. Забор прогнулся, осыпался, неподъемные ржавые трубы высыпались на соседский участок. Там у Аграфены росла смородина, был небольшой участок вспаханной земли. Сама она уже вернулась, видела, как к соседу прибыл с визитом участковый, и теперь занавеска на ее окне периодически подрагивала.

Председатель колхоза как-то смутился, замешкался. Видно, не всю еще совесть растратил на своей неподъемной работе. Понять его, в принципе, можно было. Колхоз «Светлый путь» (уместнее подошло бы название «20 лет без урожая») откровенно загибался. Семян не было, рабочих рук не было, с бензином и транспортом — отдельная грустная история. С грамотными специалистами — вообще засада.

Но партийную и хозяйственную ответственность никто не отнимал, и товарищ Пригорницкий это прекрасно понимал. В любое время его могли лишить партийного билета и отправить в колонию за саботаж правительственных решений.

— Вот скажи, когда всем этим заниматься? — проворчал Пригорницкий. — Заговорщики вы хреновы… Ладно, встану ночью, пойду убирать, подавитесь вы вместе с Аграфеной! Без ножа меня режете! А куда я дену этот хлам? Выбросить жалко, приспособить пока некуда…

— Вот и славно, Григорий Петрович, — улыбнулся Глеб. — Приятно, когда побеждает здравый смысл. Выбрасывать, конечно, не надо, мы люди бережливые. А вот аккуратно сложить, укрыть брезентом, поставить на место поваленную ограду… Неужели вам не жалко эту заморенную женщину? Пашет как проклятая, мужа нет, больной ребенок…

— Больной? — вздрогнул Пригорницкий. — Это ты о ком сейчас, участковый?

— Ну как же… — растерялся Глеб.

— Это Аграфена тебе так напела? — Председатель колхоза громко рассмеялся и покачал головой: — Эх, доверчивая же ты личность, Глеб Максимович. Да на ее Сеньке пробу ставить негде. Малолетний хулиган, драчун, задира — вся школа от него стонет! Аграфена уж не знает, как с ним справиться! Помяни мое слово, пара лет пройдет, и закатают пацана за хулиганку. Болен он, как же! Да здоровее не бывает!