Секретная глушь - Валерий Георгиевич Шарапов

— В смысле? — не понял Глеб, опуская глаза вниз. Точно, ручки не было. Кто-то отверткой выкрутил шурупы. А ведь была еще час назад! Что за диверсии и теракты?

— А я когда с улицы свернула, видела, как мальчишка выбегал, — сказала Евдокия. — Спрыгнул с крыльца и сразу за угол повернул. Довольный еще такой был. Я и подумала: странно это как-то…

— Какой еще мальчишка?! — выкрикнул Соснин.

— Ну, такой… — Евдокия втянула голову в плечи. — В шапке… Сынишка, кажется, Аграфены…

Ах, вот оно что! Не в той ли шапке, по которой он третьего дня настучал? Ярость вскипела, кровь прилила к лицу. Он, значит, его матери помогает, а этот малолетний гангстер…

— Евдокия, будь добра, занеси все в кабинет, а мне бежать надо, — буркнул Глеб и опрометью помчался по коридору под удивленным взглядом женщины. Выбежал из пристройки, повернул за угол, во внутренний двор, где коротал деньки его заслуженный «ГАЗ‐64». Слава богу, хоть шины не проколол, паршивец! Он промчался мимо машины и встал как вкопанный у заросшего бурьяном пустыря. Этот шкет не должен был далеко убежать — ему был важен произведенный эффект. Так и есть! Из-за груды догнивающих досок высунулась озорная припухлая физиономия, скорчила рожицу. Ну и дурак ты, парень! Глеб помчался вправо, чтобы обогнуть бурьян, а пацаненок припустил влево вдоль забора. Хрен тебе, не обманешь старого разведчика! Глеб резко притормозил и побежал обратно, сгибаясь в три погибели. Он обманул этого поросенка! Тот как раз перепрыгнул через канаву, выбрался из бурьяна, глумливо ухмыляясь, и остановился, выпучив глаза. Лет 11–12, лохматый, с носом-кнопкой, с шустрыми глазенками. На голове какая-то несуразная шапка, вообще, одет не пойми во что. Он понял, что проиграл, и шнырял глазами по сторонам.

— Ну что, приятель, — усмехнулся Глеб. — Какие планы? Грудью на колючку? — и в плане устрашения потянулся к кобуре. Детей, конечно, убивать нельзя, но что-то с ними надо же делать!

— Э, мужик, ты охренел? — выкатил глаза пацаненок. — Ты что это тут удумал? Пошутил я, что тут непонятного?

— Так и я пошутил, — усмехнулся Глеб, убирая руку с кобуры. Пацаненок рванул в свой «последний и решительный»! Помчался зигзагами, надеясь проскочить у милиционера под рукой. Но тот уже все спрогнозировал, схватил его за шкирку, когда тот проскакивал мимо, встряхнул, снова дал по шапке и натянул ее Семену по самый подбородок. Эх, не по Сеньке шапка. Тот брыкался, что-то мычал. Глеб выждал минуту в исключительно воспитательных целях, потом еще раз хорошенько тряхнул парня и нахлобучил шапку ему на затылок. В глазах мальчишки металась священная обида.

— Мужик, отпусти, на хрен, — верещал он, бегая по кругу. Приходилось вертеться вместе с ним. Оба в итоге устали, и Семен, прекратив гонку, как-то сник. Но Глеб его не отпускал.

— Ну и зачем ты мне ручку дверную скрутил? — строго спросил он.

— А чтобы знал! — дерзко выкрикнул отрок.

— Ну, знаю. Дальше что?

— Да пошел ты! Отпусти, чего пристал?! Ненавижу вас, ментов!

— Тогда добро пожаловать в колонию для малолетних, — засмеялся Глеб. — А там, знаешь ли, дружок, одно из двух: либо исправишься, либо станешь отпетым уголовником и сдохнешь лет через пять в канаве от ножа своих же дружков. Скорее всего, будет второе.

— Неправда! — взвизгнул пацан. — Хрен обманешь! Мне еще двенадцати нет!

— Так это исправимо, дружок. Поедешь в специнтернат для мелких преступников, поживешь там при закрытых дверях, а как исполнится четырнадцать — так все, двери колонии для тебя открыты. Устроить?

— Да пошел ты! — продолжал верещать мальчишка. — Запугать меня хочешь?

— Да больно ты мне интересен, чтобы пугать тебя. В общем, так, шкет. Куда ручку от двери дел?

— А я откуда знаю? Выбросил куда-то!

— Как выбросил, так и найдешь. Мне плевать, откуда ты ее возьмешь. Чтобы завтра к утру ручка на двери была как новенькая! Не появится — пеняй на себя. Я знаю, где ты живешь. На что ты вообще рассчитывал, дуралей? Что не узнаю, кто это сделал? Дурак ты, парень. Я за твою мамку, понимаешь, воюю, против целого директора колхоза иду, чтобы он свое свинство с вашего участка убрал, а ты…

— Да плевать мне на тебя, на мамку и на этого придурка Пригорницкого с его свинством! — взвился Семен. — У меня своя жизнь, понял? Чего лезешь ко мне?

— Да пошел ты сам знаешь, куда! — Глебу надоело это странное общение, он отшвырнул пацана от себя, тот отлетел и, как неваляшка, остался на ногах. Возмущенно хлопал ртом и пытался материться, как взрослый. Макаренко из Глеба Соснина был не лучший, но все же хотелось верить, что семена сомнений в верности выбранного курса он посеял…

После обеда Глеб принял двух посетительниц. У одной, по доброй колхозной традиции, утащили курицу — вернее, она так решила. Вчера пересчитывала кур — выходила одна цифра, а сегодня — другая. Глеб посоветовал старухе освежить в голове основы арифметики и утром снова все пересчитать. Второй случай был тяжелее. Женщина сорока пяти лет с усталым лицом жаловалась на происки домового. Дескать, приходит каждую ночь, садится на нее, лапает за неприличные места и шепчет в ухо разные скабрезности. Она уже извелась вся — является чуть не каждую ночь и ведь хрен прогонишь! Не человек, какое-то невнятное пятно, можно пальцем проткнуть, но давит, как настоящее материальное тело, и голос у него такой мерзкий… Нельзя ли что-то сделать? Засаду, например, устроить?

Глеб немного озадачился. С подобными вражескими происками он как-то не сталкивался. Но про домовых и прочих потусторонних тварей от людей слышал. Он клятвенно пообещал гражданке проработать вопрос, проконсультироваться с товарищами из района, потом выработать совместное решение. А пока придется потерпеть. Эта тварь ведь не переходит от слов к делу? Странно, но гражданка впечатления сумасшедшей или чересчур озабоченной не производила…

Во второй половине дня он ходил по деревне, разговаривал с сельчанами. Многие были на работе, общаться пришлось с пенсионерами. Узнав цель визита, многие бледнели, самые несознательные крестились. Степку Лапшина помнили все, многим до сих пор в страшных снах являлся. Зверюга, палач. Когда успел перекраситься? До войны никто на него не жаловался — тихий был, работу свою исправно выполнял. И вдруг поменялось что-то в человеке — власть почувствовал, вся гнусь наружу вылезла. С прошлым все было понятно, интересовало другое: видел ли кто-то Лапшина в последнее время? Или слышал от кого-нибудь? О том, что труп Степана нашли на реке, знала вся деревня. Бабки крестились: еще раз помер супостат проклятый! Но